Лекция 18
Абсурдизм и эстетика как предельные состояния смысловых процессов
Предмет: ПРОЕКТНАЯ КУЛЬТУРА.
Курс: _______.
Семестр: _________.
Глава 2. Схематизмы и категории.
Часть 2. Творческая деятельность как проблема дизайна.
Количество часов: _________.
Дата: ____________
Лекция: №18.
Преподаватель: Р.
Цель: анализ характерных особенностей абсурдизма и эстетики как предельных состояний смысловых процессов.
Оборудование: мультимедийная презентация.
Ход занятия
I. Организационный момент.
II. Актуализация знаний.
– В чём заключается противопоставление онтологии и феноменологии как предельных состояний смысловых структур?
III. Работа по теме занятия.
Каждая смысловая структура существует, и каждый мыслительный процесс осуществляется между двумя пограничными состояниями сознания, между хаосом безобразности (абсурдизм) и образной упорядоченностью (эстетизм). Противопоставление абсурдности и эстетичности, да ещё в непосредственной и существенной связи их со смыслом и мыслью, достаточно далеко отстоит от установившейся традиции употребления терминов «абсурдизм» и «эстетика». Но возникающая в силу этого неопределённость не есть дань авторскому произволу. Упомянутая традиция касается такого состояния проблемы, когда предполагалось, что к смыслу применимо противопоставление формы и содержания. Мы заняты сейчас совсем другим, и для нас это противопоставление не предпосылка, а побочный результат, который, может быть, появится в ходе рассуждения, а может быть, и нет; никто ведь не доказал, в самом деле, что смысл всегда имеет форму, и что не возможно бытие вне каких бы то ни было форм. Это особое состояние проблемы оправдывает, в глазах автора, допущенный терминологический произвол.
Эстетизм, как состояние смысла, есть устремлённость сознания к завершённости всякого присущего ему смысла, и выражается он в условиях, направление которых – полнота упорядоченности всего, что дано как осмысленное. Завершённое состояние смысла естественно было бы представить понятием формы, но оно мыслимо лишь по объективации смысла. Форму имеет уже объективированный смысл, но не смысл в дообъективированном состоянии. Поэтому понятие формы не схватывает всего своеобразия завершённости смысла. Но можно сказать, что всякий смысл, находящийся в состоянии необъективированности, стремится стать эстетически завершённым.
Эстетизм – в предложенном понимании – не самоценен. Установка на завершение всякого смысла движима не конкретностью завершаемого смысла; применение эстетической установки к смыслу возбуждается одной направленностью сознания к полюсу смыслового совершенства. Это значит, что эстетизм изначально абстрактен. Абстрактность сама собой отстраняет сознание от дел мира. Чем совершенней смысл, тем он менее чувствителен к изменениям проживаемого в нём мира. Тонкость завершения поддерживает чёрствость сознания в отношении к движениям вне его, приводит к бездействию, пассивности. Но абстрактность и ограничивает, и оправдывает эстетический полюс сознания. Оставляя в стороне конкретность смысла, эстетическое состояние сохраняет его необъективированность. (Напротив, приняв противопоставление абстрактного и конкретного, сознание принудило бы себя согласиться на отделение формы от содержания, на объективизацию.) Охраняя сознание от излишней живости жизни, эстетическое состояние снимает ограничения, идущие от объективизации, одни ограничения меняя на другие.
Состоянием смысла, противоположным эстетическому, является абсурд. Как предел и граница, абсурд отнюдь не бессмысленность. Это именно смысл, но в таком состоянии, когда снята его упорядоченность и завершённость. Уничтожение этих черт смысла сохраняет всё-таки его определённость, как смысла; ничто смысла – тоже смысл. Абсурдное состояние сознания, как и эстетическое, останавливает действие, хоть и по иной причине: в силу неопределённости. В абсурде смыслу объективация не угрожает ничем. Неопределённый смысл объективировать невозможно. Поэтому абсурд – большая стихия смысла, нежели эстетическая завершённость. В эстетическом состоянии смысл уже почил, в абсурдном он ещё не рождён. Если придавать времени смыслообразующее значение, то придётся сказать, что абсурд чреват смыслом, несёт его, - пусть только сбудется время.
В силу сказанного, эстетическое и абсурдное состояния смысла не могут быть ни ценностями, ни целями. Сознательное стремление к ним – в рамках обычного сознания – есть или игра, или заведомый проигрыш, отвращение от своей природы. Что же касается необычных сознаний, где они не пределы, а наличные состояния, то там существенно иная техника смыслообразования.
Не будучи ни ценностью, ни целью, пограничные и предельные состояния порождают, тем не менее, необходимые условия смыслообразования. Они – лоно, русло мыслительных процессов, которые сами не есть смысл, но приводят к смыслу. Они присутствуют в сознании независимо от своей выявленности. Рефлексия сохраняет предельные состояния, ибо они инвариантны рефлексии. Чем тоньше смыслообразующий процесс, чем ближе к творчеству, тем сильнее на нём сказываются воздействия предельных состояний. Стремясь к свободе, творческое сознание неминуемо наталкивается на свои пределы, а в них – на самое себя. Как оно поступит при этом, от пределов не зависит. Но знающее свою свободу сознание знает и эти пределы.
Человеку присущ образ мира, он у него есть и как возможность, и как необходимость. Деться человеку от мира некуда. Потерять человеку мир можно, лишь разрушив свою человечность, Мир у человека есть в образе мира, к которому он применяет свои пограничные установки, испытывая мир, а заодно себя то на абсурдность, то на эстетическое совершенство. Это не выбор, а именно, испытание, вечное «а вдруг?». Оба полюса – свои для сознания, оно от них неотделимо. Хотя пытливость и не всегда оправдана, в конце концов она даёт сознанию образ мира, готовый к изменениям, что всегда имеет отзвук и в мире. Пытливость оправдывается подвижностью, отзывчивостью.
Может быть, от неспокойствия сознания, а может, тут есть более серьёзные причины, исходящие от мира, но образ мира всегда с чем-нибудь, в нём не совпадает. Из этого несовпадения, собственно, и известно сознанию о наличии у него образа мира. Несовпадение наличного и данного, спроса и предложения – лучший свидетель устойчивого интереса сознания к миру, интереса, закреплённого в образе его.
Человек очень по-разному откликается на столкновение укоренённого в нём образа мира и самого мира, данного ему в наличном бытии. Отклик на столкновение предусмотрен в его образе. Доставляя человеку отождествлённое существование в мире (идентичность) и меру его реальности, образ мира даёт вместе с тем и меру нереальности человека, разотождествлённости его существования. Не имеется меры небытия только у патологического сознания, скрывающего своё реальное небытие иллюзией абсолютности своего бытия. Отклик человека на столкновение с миром окрашен красками меры бытия, допускаемой самим образом мира. Как правило, в этом вопросе человек более чем сдержан и осторожен.
Столкновение сопровождается разнообразнейшими психологическими аранжировками и мыслительными ходами. Оно протекает в смысловых обстоятельствах, обычно означаемых символами неопределённости, непостоянства, текучести, противоречивости, неустроенности, нерациональности, иллюзорности, напрасности… Во всех этих душевных и мыслительных обстоятельствах человеком сознаётся драма своего конечного устроения; столкновение задаёт сознанию дополнительный импульс, смысловую подвижность, проявляющую себя в сфере действия-недействия.
Этот импульс мнимости озадачивает человека, ставя его перед новой загадкой бытия. Если сознание заданности развито в человека, и он способен заданное упростить в цель к действию, мнимость будет снята действием, разрешится им. Если нет, подвижность от мнимости приведёт сознание к новой мнимости: образуется положительная обратная связь абсурда, разовьётся катастрофический для сознания процесс. Он выведет человека из данного ему ранее образа мира, хотя заранее и не известно куда.
Процесс между человеком и миром может сходиться и расходиться. Наше понимание мнимости связано ориентацией на возможность сходящегося процесса, усмирения смысла. Важно не уменьшение риска столкновения, а порождаемые им особенности творческого процесса. Философское удивление греков, методологическое сомнение Декарта, романтическая поэтика восхищения или беспокойство духа Тейяра де Шардена различно выражают состояние столкнувшегося с миром человека, но они равно указывают значение этого состояния для дела пресуществления как человека, так и его мира.
Возможно и разрешение столкновения вне времени, снятие мнимости не-действием. Опровержение заведомой необходимости действовать во времени достигается вневременной, ведомой сознанием необходимостью, записанной в образе мира. Тогда столкновение с миром, подвергая человека абсурду, погружает его во мнимость чуть ли не целиком.
Выход из мнимости к существенности во времени обеспечивается устремлением сознания к противоположному предельному состоянию – к завершённостям эстетического полюса. Усовершенствование образа мира, приближение его к пределу эстетической значимости опережает возможные столкновения, обретая знаки для них, сознание делает их знакомыми, узнаваемыми и тривиальными.
Противоположность хаоса и порядка, униженности и завершённости, мнимого и существенного, составляющие структуру смыслообразующих процессов, распределяются между миром и человеком. Мир предстаёт человеку сквозь маску абсурда, человек противостоит миру как эстетический герой. Порядок и равновесие этой драматической структуры представляются человеку жизнью, светом; обратный порядок, когда мир – всё, а человек – ничто, в свою очередь, представляется вывертом, тьмой и смертью. Но и порядок, и противопорядок возможны только в смысловой структуре, очерченной пределами образной завершённости и безобразной беспорядочности. «Хорошо» и «плохо» здесь – следствия драматического произвола, склонности к игре. Обратный порядок порицаем, но – в чистоте смысла – он мог бы быть столь же желательным, как и прямой.
Существование в мире и образ мира, как мы видели, никогда не тождественны друг другу вполне. Неопределённость и мнимость свидетельствуют нетождественность их. Хотя человек всегда и везде с чем-то отождествлён, от чего-то неотличим, свойственная ему тождественность не безусловна, и он в состоянии быть с нею разотождествлённым.
Смена отождествлённости, положительная и отрицательная по отношению к некоторому определённому смыслу, всегда сопровождается смысловым движением. Онтологический смысл творчества можно видеть в смене тождеств и нетождеств. В таком виде состояние творчества – это способность приведения к абсурду любой данной осмысленности, снятие любых отождествлений; но также способность обретения сознанием новой структуры, поиска иного отождествления, достижения неусомневаемой подлинности. Если образ мира восприемлем, если опыт существования накапливаем, в движении смысла происходит расширение образа мира; совокупность таких образов становится культурой, существование – историей, а творческий процесс – культурно-историческим процессом. Онтологически расширению образа мира, увеличению силы существования, количества степеней свободы соответствует изменение границ и пределов существования. Существование разграничивается.
Для самоосуществления творческого процесса через разграничение более всего важны отношения человека ко времени. Преемственность опыта существования, лежащая в основе раздвигания границ, измеряется создаваемым в творчестве временем. Творческое состояние всегда темперировано, музыкально, и есть процесс. Кроме того, это не беспредметное время, ибо образы мира предметны. И ещё: творчество – это личное время, в котором человек относится к себе как к изменяющемуся существу. В творческом состоянии человек сам есть процесс. Именно через лично-предметное время происходит расширение образов мира и разграничение существований.
Творческое состояние человека отличается осознанностью в нём реальности мнимого и существенного, хаоса и порядка, абсурдности и эстетической завершённости. Творческое сознание понимает и доводит до понятия свою высокую потребность во мнимом и существенном, в силе, связанной с их одновременностью. Сознание в творческом состоянии сомневается и осуществляется, разрушает и строит, открывает горизонты своих предельных состояний, обещают ли они обернуться радостью или страхом. Оно говорит человеку о его творческом вдохновении.
То, что смысловые подвижки между мнимым и существенным не принадлежат только субъективности, хорошо видно из продуктивного взгляда на творческий процесс. В создании произведения и в самом произведении они отражаются возникновением и исчезновением предмета творчества. Он то растворяется в претворяемой материи, то вновь кристаллизуется в ней, и так до тех пор, пока не удовлетворена завершающая направленность творческого усилия. Диалектическое мышление философской классики и современное художественное мышление хорошо знают, насколько предмет всегда проблематичен. Пульсация его в материале лишь проявляет смысловую подвижность сознания. Естественно, что она ярче дана на полюсе субъективности, где предмет мысли растворяется не стихией материала, а субъективными проявлениями самого человека. «Я» в субъективном пределе становится той стихией, в которой снимается твёрдость предмета.
Стихия творчества развивает в себе органическое бытие человека, где и когда сняты противоположности объективного и субъективного, мнимое совпадение с существенным, абсурдность равна эстетической завершённости, а смысловая подвижность во времени нераздельна со вневременным покоем смысла.
Там и тогда забота о творчестве исчерпывает себя, а само оно неотличимо уже от той стихии жизни, ради которой оно осуществлялось.
IV. Методологическая рефлексия.
1. Вопросы для обсуждения и размышления.
– В чём проявляются абсурдизм и эстетика как предельные состояния смысловых процессов?
2. Домашнее задание.
1) Ответить на вопросы и выполнить задания для обсуждения и размышления.
2) Выписать в тетрадь и запомнить основные понятия лекции.
Основные порталы (построено редакторами)