Алтарь и клирос в сослужении

Алтарь и клирос в сослужении

О. Леонид Царевский

Моя тема - почти не музыкальная. Но сегодня у нас день, как сказал Евгений Сергеевич, "священнический", - то есть о своих проблемах говорят именно священники. Понятно, что клирос и работа клироса - это проблема не только музыкальная.

Я хотел начать с того, во что наш разговор перелился: с той эклектики, с того "винегрета", который сейчас существует. Можно приводить много примеров - понятно уже, о чем идет речь. Но чем занимается священник внутри всего этого "винегрета"? Он занимается сразу всем: и стройкой, и художественным устроением храма, и клиросом. Но более всего он занимается пастырской деятельностью, душепопечительством. И клирошане для священника - это тоже в первую очередь не люди, умеющие петь, регентовать, читать, а люди с какими-то своими проблемами, особенно если это клирос воцерковленный. Короче говоря, такие же люди, как все остальные. Значит, у них точно такие же проблемы, как у всех. И поэтому в связи с клиросом священник решает проблемы не только того, как лучше петь, что лучше петь, чтобы служба лучше была, но приходится, например, кого-то отлучать на какое-то время. Евгений Сергеевич когда-то рассказывал: благословили его на подрясник, но по одному случаю с него подрясник сняли. Его спрашивают: "Что же ты сегодня без подрясника? По четным - в подряснике, а по нечетным - без?" - "Нет, - говорит, - по епитимиям - так, а то - так".

Мы сейчас говорили, что человек, поющий на клиросе, должен молиться: он иногда не может петь, потому что его раздирают какие-то страсти, противоречия. На клиросе какого-то регента певчие слушаются, какого-то регента не очень. Иногда одного и того же регента слушаются или не слушаются. Причины самые разнообразные, причины - опять в тех же страстях. И священнику приходится разбираться не столько с пением клирошан, сколько с их взаимоотношениями.

Люди, которые приходят и на клирос, и вообще в храм, это, как здесь уже прозвучало, очень разные люди. Некоторые - совсем неофиты, кто-то несколько воцерковлен, меньшинство давно и глубоко воцерковленных, но воцерковленных тоже по-разному. Есть те же бабушки, которые всю жизнь в храме, но у них какой-то искаженный укоренившийся опыт. И совсем по пальцам можно пересчитать тех, у кого неискаженный и многолетний опыт. Это очень ценные люди, общение с ними всегда ценно - просто с ними рядом побыть; их слово всегда очень важно.

О проблеме стилизации - в разных смыслах этого слова. Я когда-то учился в театральном институте, и у нас был какой-то спектакль, в котором я играл эпизодическую роль - солдата, который участвует в расстреле, а потом очень по этому поводу переживает. Такая психологическая проблема. Режиссер от меня чего-то добивался, я что-то изображал - а он мне все время говорил: "Похоже - но не то все это, не то! Надо вот так". Ну, я там орал что-то, кричал, что-то пытался вытянуть. И потом, когда мы показали этот спектакль, комиссия, которая его принимала, обратила внимание: "Вот этот актер хорошо сыграл солдата - солдат очень здорово переживал". Режиссер потом мне сказал: "Знаешь, тебя похвалила комиссия, но я тебе скажу: это не масло, это маргарин" - стилизация! И я говорю: "Да, я знаю, я просто более или менее точно изобразил что-то такое похожее".

Конечно, мы должны учиться и повторять что-то, но что в этом повторении происходит? Вот, например, иконописец сначала кальки делает. Что такое калька? Это вживание в иконопись. Все-таки слово "стилизация" для меня, наверное, имеет скорее отрицательный оттенок, потому что служба - это не стилизация, служба - это живое общение с Богом - самых начинающих, кого угодно. И иногда начинающий гораздо живее молится, чем "асы".

Священнику приходится между всем этим как-то, можно сказать, лавировать. Вот поет хор. И священник иногда может сказать ту же самую вещь: что это "не масло, а маргарин", что это какая-то стилизация, а не молитва. Священник должен объяснять хору Литургию, какие-то моменты таинственные, и в то же время есть в хоре люди, которым нужно объяснять вещи совсем уже другие - какие-то глубоко аскетические, высоко духовные - и лично каждому: "Вот знаешь, почему у тебя не получается петь? Потому что у тебя на самом деле вот такие-то проблемы, уже чисто духовные". И как бы ты там ни стилизовал, технически идеально все ни делал, а все равно лезет наружу твое тщеславие - очень скрываемое от себя и от других - или еще что-нибудь.

Но это все - предисловие. На самом деле я вот о чем хотел сказать. Служба в храме - это некое единое действие, "общее дело", Литургия. И священник, участвуя в том, и в том, и в том (алтарников еще надо гонять, опять же), - должен как-то все это сделать цельным. Не должно быть отдельно - алтаря, отдельно - клироса, отдельно - прихожан. Должна быть одна цельная молитва Богу, одно дело - Литургия. Клирос же не только поет. В большинстве храмов, особенно приходских, сельских, клирос делает все: он читает - и паримии, и все-все-все. Алтарники и клирос - некое целое (особенно такие алтарники, которые бегают то на клирос, то в алтарь). Ничего плохого в этом нет. Я сегодня попою - завтра поалтарничаю. Ничего страшного - если это не "номера", а единая служба. И каким-то удивительным образом, если есть вот этот дух молитвы, то даже если Всенощная состоит из разностильных (в чисто музыкальном смысле) вещей, это не нарушает цельность. Не то чтобы регент по тону что-то подобрал или одно в другое перетекло по стилю, - оно разное, но все равно цельное. Как это достигается, я не знаю. Бывает, специально человек делает - и не получается, бывает не специально - и вдруг получилось. Но это на самом деле редко. В монастырях такое бывает. Там уже весть строй жизни такой. Я недавно был в одном монастыре - да, действительно, там употребляют так называемые правохорные музыкальные номера, но они поют их так, что даже не сразу понимаешь, что поют: вроде бы продолжили обиход, и вдруг понимаешь, что поют что-то сложное по нотам. Они как-то умудряются петь все это в одном стиле, точнее, в одном духе.

И вот этого нужно достигать. В нашей Церкви сейчас нет единства - не-единство очень во многом, и не-единство по вопросу "партесного" или "непартесного" пения - это еще мелочь по сравнению с не-единством духовным. Например, очень по-разному исповедуют: одни духовники говорят, что если какой-то грех ты не назовешь, один какой-то грех упустишь - всё, ты погиб! А другие, наоборот, говорят: "Давай, давай, не размазывай!" Где правда, где неправда? Где покаяние, там и правда. Может не быть ни там, ни там покаяния, может быть и там, и там покаяние. У нас сейчас выработались очень разные подходы ко многому. Какие-то пришли из католичества, какие-то из протестантизма, какие-то из собственных амбиций, из чего угодно; в общем, действительно - "винегрет". Один священник пристрастен к одному, другой пристрастен к другому, а большинство священников пытаются все это соединить. Соединить сложно. Потому что постмодернистский и постсоветский человек - это, конечно, человек внутренне очень разрушенный, очень раздробленный. И большинство современных священников таковы. Поэтому, действительно, только милостью Божией вдруг что-то улавливается, вдруг мы чувствуем, что вот наконец-то "не маргарин, а масло".

В связи с этим хотелось бы сказать об иллюзиях (то, что затронул о. Владислав). Вот у нас была Всенощная под Казанскую. Два хора: один хор - местный, а другой хор - "съездовский". Но тогда еще мало людей приехало, и потому это был ансамбль. И Евгений Сергеевич, на мой взгляд, совершил некоторую ошибку. Эта ошибка - на другом, очень высоком, уровне. Все было очень хорошо, для прихожан все вообще было идеально. Но не для всех, некоторые почувствовали ошибку. Ошибка была вот в чем. Решили: вот это общий хор, а вот это ансамбль, и Евгений Сергеевич решил подчеркнуть, что это ансамбль. В результате ритмически много чего было нарушено. То есть вот в этом - иллюзия: вот - один хор, а вот - другой хор, мы вот так поем. В результате пели так, что было много не духовности, а душевности.

Сюда же - вопрос, о котором мы всегда спорим с Евгением Сергеевичем и приходим к единому мнению: техника. Один говорит, что важна молитвенность, а другой говорит, что, конечно, молитвенность важна, но технически-то надо эту молитвенность обеспечить! Но и здесь бывают иллюзии. Иллюзия заключается в том, что можно технически все обеспечить, но все равно чего-то еще не почувствовать. Или лучше даже сказать так: прихожане прекрасно будут слышать, как все технически обеспечено, и скажут: "О, да, вот это здорово!" Иногда даже священник может не отдать себе отчет в том, что это мешает, может говорить: "Ох, как здорово все это сделано!" Раз - и ты не молишься, а просто чувствуешь, как здорово, как тонко они сделали... А это должно быть ненавязчиво и незаметно. Техника должна быть на такой высоте, что никто ее не должен замечать, все должны просто молиться. Может быть, это - высота. Но что сначала, что потом - вопрос. Оставляю его без ответа. Потому что, может быть, у человека, молящегося глубоко, само собой технически лучше будет получаться, а может быть - через правильный технический подход можно прийти не к стилизации, а к настоящему.

Моя бабушка очень любила смотреть фильмы - в кино, по телевизору. Но главное было - и она меня этим заразила в свое время - не само действие, которое происходит, а "как он здорово сыграл". То есть цельность должна быть по сути, а не по технике.

Далее - то, чего я сегодня уже касался в прениях по одному из докладов, - "Служение Благодарения". То есть: как клирос должен себя ощущать. Если священник молится, то, может быть, для клироса надо переложить или придумать молитву перед служением? "Никтоже достоин связашеся плотскими похотьми предстоять здесь..." Может быть, нам выработать, в приложение к Кодексу, молитву клирошанина, молитву регента? Надо об этом подумать. "Благодарю Тя, Господи, что я здесь стою, хотя я этого не достоин. Дерзающе приближаюсь к Святому Твоему жертвеннику" - "дерзающе приближаемся к этим великим текстам, которые перед нами предстоят". Предложения принимаются.

Благодарение и служение. То есть общее служение Богу. Это единство выражается в общем служении и служении друг другу. Клирос служит прихожанам. Священник служит клиросу. Все - взаимно. Я хочу вспомнить формулу, которую я предложил на прошлом съезде:

"Люди слушают хор,
хор слушает регента,
регент слушает священника,
священник слушает Бога."

Все вместе слушают Бога - через такую иерерхию. Очень важно это чувствовать и нам пытаться это реализовать в нашем служении - на любом клиросе! Клиросы - разные: где-то - две бабушки, где-то - одна девушка, где-то - только бас с тенором и больше никого, где-то - огромный рафинированный хор. Реализовать вот это - что каждый слушает следующего. При этом, как толкуют многие богословы, само слово "богослужение" означает, что это не мы служим Богу, а что это Бог служит нам. Все это Господь делает для нашего спасения, а мы в этом - участники, и поэтому мы благодарим.

В приложение к этому - такая частная проблемка: "читать с выражением". Некоторые священники ведут всю службу монотонно, священники читают с выражением, иногда - с ненужным выражением. Вот о. Леонид Владыкевич (он был настоятелем Свято-Духова монастыря, в Литве, под Вильнюсом, а сейчас он настоятель одной знаменитой общины) служит очень выразительно, с очень большой сердечностью. И это не мешает, а помогает. Это его естественное, всегдашнее состояние - он так говорит, он так служит, он так читает Евангелие! Когда кто-то пытается это повторить, получается стилизация - "маргарин". А у него это - естественно. Знаете, как он читает записки? Даже в чужом храме он находится - читает записки за упокой, за здравие, там перечислены незнакомые люди - он имя каждого человека читает так, как будто он его лично знает. Удивительно.

Бывает по-разному. Здесь, в одном из окрестных храмов, есть священник: в общении все нормально, все хорошо, но когда он служит - он такое невероятное "выражение" устраивает, что это мешает молиться. Причем это "выражение" у него очень музыкально, технически оформлено.

То же и с чтецами - кто-то монотонно читает, кто-то выделяет. Вообще в Православии принято читать без выражения - по той причине, что выражение принижает смысл, потому что когда человек читает с выражением, он привносит что-то свое, а когда без выражения, - тогда каждый уже может в этом увидеть то, что ему сейчас увидится и почувствуется. На клиросах бывает иногда эта болезнь: что-то выделили - технически или не технически, а это только данному регенту кажется, что это надо выделить.

Но, опять-таки, стоит вернуться к главному - к теме сослужения: должно быть чувство друг друга. Потому что священник - своё, мы - своё, а должно быть подхватывание, единство. Регент должен слушать священника, это очень важно. Иногда, наоборот, получается конфликт: регенту кажется, что у священника там что-то не то - "а я сейчас получше сделаю". В этом смысле, наверное, будет нормальным, если, например, священник пристрастен к музыке западного типа, то поступить смиренно: "Ладно, мы его послушаем, мы в это сумеем так влиться, что это будет нормально, молитвенно и хорошо". Я знаю такие примеры: в знаменитом хоре Матвеева в храме "Всех скорбящих Радосте" лет десять назад все было очень хорошо и органично - сослужение со священником, любящим западный стиль.

Но тут, конечно, много проблем. У каждого священника свои проблемы. Я был на Валааме: там полностью поют знаменным распевом, но вот что-то в нем не удовлетворяет, чувствуется, что поют то, до чего не доросли. Но, может быть, и ничего, может быть, постепенно Бог им поможет дорасти. О. Георгий сегодня говорил, что ему не понравилось греческое пение. Но он слышал его по телевизору. Когда я был в Греции, мне пение очень понравилось. Это настолько органично, настолько естественно, не заунывно, наоборот, очень радостно и весело! В греческих храмах очень весело - духовно весело. На Афоне, в Греции во всех храмах они как-то бодро поют свои распевы. Просто взять это и перенести к нам - наверное, будет не то. Но, опять-таки, бывают службы, когда как элемент вставляют это греческое пение - и ничего, нормально, все ложится в общий дух. А бывает - вставной номер.

Теперь - о "запричастном концерте", или об этой паузе перед Причастием. Если певчие подходят к богослужению не как к службе, а как к пению, то у них получается много "пауз". Не только Шестопсалмие, а даже возглас - пауза, когда можно перекинуться какими-то важными сообщениями друг с другом. Но тут - действительно большая пауза! Я помню, о. Александр Шаргунов на это очень остро реагировал. Если ничего не читается и хор молчит, он говорил: "Нельзя, чтобы в храме было молчание! Пойте что-нибудь!" Тут - неизбежная пауза, ее никуда не денешь. Тем более в современной ситуации, когда здесь и опоздавшие, и младенцы уже кричат - сложно все. И хор должен во все это включиться, не просто передохнуть перед Причастием, а как-то не разорвать службу. Читают молитвы к причастию, жития святого... Но, по моему ощущению, все-таки лучше, когда что-то поют. И пусть даже те же стихиры с вечерни, но главное, чтобы это в одном духе было, не так, чтобы - закончили, потом этот номер, потом причастие - нет, чтобы все это до конца службы так и было неразрывно.

Я однажды благословил не петь - это была чисто дисциплинарная мера по отношению к тем прихожанам, которые мне сказали: "Мы не придем на Всенощную, где "Покаяния отверзи ми двери", - они же все равно споют это перед причастием!" Я говорю хору: "Вот вы не пойте, чтобы их наказать, чтобы они в следующий раз сказали: "Нет, все-таки придем". Это был частный случай.

Эта пауза неизбежна, и нужно ее заполнять продолжением богослужения на тему того, что мы сегодня служим. Не знаю, может быть, будут какие-то другие выходы из этого положения, но я их не вижу. Но это все равно должно быть сослужение.

И еще важный момент: ведь священники действительно причащаются, то есть началось причастие - а тут в это время началось расслабление. Мало того, что младенцы кричат и люди волнуются, так тут еще и хор: "Ну, сейчас споем чего-нибудь". Но я же слышу, что поют. Может быть, мне как человеку немножко музыкальному, если что-то не так поют, это мешает нормально причащаться. А если поют хорошо и в духе всей службы, тогда все нормально.

Я смотрю, когда о. Владислав читает молитвы в алтаре - во время ектений и т. д. - если в этот момент в хоре какая-то заминка (тон долго дают и т. д.), ему это не мешает, он читает и читает. А я читаю молитвы - у хора заминка - и я останавливаюсь; они продолжают петь - и я продолжаю читать. Может быть, это мое чисто психологическое свойство, но когда там заминка, у меня сразу застревает все.

Да, еще я хотел проиллюстрировать этот "винегрет", ту эклектику, которая сейчас встречается. В одном храме (собственно, во многих храмах ситуация такая, просто здесь я это наблюдал несколько раз подряд - как раз в одном из тех храмов, где собирают "дань" по нескольку раз за службу - и после причастия, и на исповеди, и т. д.) - хор бабушек, у которых удивительное единство со священником: священник быстро-быстро - и они быстро-быстро. Я удивлялся, как он успевает молитвы прочитывать: они прямо обрывают - и он доволен. Но когда у них был престольный праздник, он пригласил хор, квартет - и они там такое распели! И тоже все были довольны. Причем на малых ектениях там эти бабушки левым хором что-то пищали, можно сказать, по сравнению с этим квартетом. Такая странная ситуация - одновременно и эти спешащие бабушки, и этот квартет гастролирующий. Это называлось "у нас - праздник". Две крайности одновременно, а того, что нужно, так и нет.

И последнее. Для того, чтобы у нас действительно получилось это сослужение - надо учиться, это надо воспитывать. Так вот, как научиться друг друга слушать?

Есть законы, которые нам нужно постигнуть. Мы должны почувствовать себя учениками и понять, что существуют некие законы, как в природе. Эти процессы наука изучает, и верующие ученые поражаются: как здорово все эти молекулы крутятся, все эти соки земли питают растения. Так и здесь: нам надо постараться почувствовать цельность. Изучая технические приемы, постигать те законы, которые Господь вложил и в голос человека, и в сердце человека.

Обсуждение доклада о. Леонида Царевского

"Алтарь и клирос в сослужении"

В. Новиков:

– Из доклада о. Леонида следует главное: раз речь идет о сослужении, значит, навыки профессионального музыканта стоят на двадцать пятом месте, а главное – это, конечно, община. Я на клиросе с 1987 г., с 1991 г. регент. На основании этих почти пятнадцати лет удалось сделать такой вывод: обычно, если нет диалога между священником и клиросом, если он этот клирос воспринимает как наемников, которым столько-то надо платить, столько-то из церковного бюджета отнимать, а может дешевле совсем не платить, но тогда там бабушки будут, тогда в храм не будут ходить... Вот при таком подходе священники требуют, чтоб был Ведель, для них Великий пост не будет Великим постом без Веделя. Мне сначала казалось, что надо как-то воспитать вкусы духовенства, предлагая им вместо Веделя композиторов московской школы, Трубачева и пр. С другой стороны, конечно, мы в наш хор никогда не брали невоцерковленных людей… но все равно, к сожалению, это были наемники. И более весомый пример. У нас в Ростове есть два коллектива: один – это капелла "Анастасия", большой смешанный хор, как бы при консерватории; второй – хор "Светилен", он громко именует себя хором Старо-Черкасского мужского монастыря. Там человек 15 в лучший момент собирается – но, естественно, не в монастыре, а в концертных залах. Два певца просто рериховцы-оккультисты, но всё это любят, понимают, что это возвышает, и, более того, среди них композитор, Юрий Машин, вполне талантливый человек. Это не мои домыслы, что он оккультист – вышел сборник его нот, там в преамбуле четко написано: да, его вдохновил Рерих – вовсе не икона Спасителя, а преподобный Сергий в изображении Рериха, который совершенно презирает исповедь и причастие… При полном равнодушии священноначалия к этой проблеме.

Поэтому здесь можно сказать следующее: должна быть община; священник должен быть не вождем (кстати, это, наверное, и решит проблему младо-старчества), священник должен приобщать народ к литургической традиции Церкви. И если есть этот подход изначально, то, наверное, они и стиль свой найдут, и техника не будет их отвлекать от молитвы. Не знаю, как насчет Трубачева и Чеснокова, это открытый вопрос – но вот то, что это будет не Ведель, я могу точно сказать.

О. Мартынов:

– Не люблю Веделя, – имеются в виду, естественно, его два произведения: "Покаяния" и Ирмосы Пасхи. Не люблю я Веделя и сам его не пою, потому что просто не могу. У меня очень простая отговорка: я не спою все эти ходы, у меня нет голоса.

Но я хочу сказать, что, к сожалению, не всё так однозначно. Я знаю замечательного московского священника – это именно пастырь, – он любит "Покаяния" Веделя. Ну и что, он от этого перестал быть хорошим священником?

Пример уже из моего храма, – у настоятеля очень хороший церковно-певческий вкус, но Веделя "Покаяния" он любит; это традиция – к сожалению, дурная – но традиция. Люди привыкли. Нельзя сказать, что имярек плохой священник, потому что любит Веделя.

А. Пахомова:

– Если я правильно поняла одно из положений доклада, стилизация воспринимается со знаком минус, нужно живое общение. Но, допустим, у меня какие-то неприятности, или я плохо себя чувствую, или хор у меня переругался – в этой ситуации без стилизации все-таки не обойтись. Мое состояние очень зримо проецируется на пение хора, и это меня всегда расстраивало, потому что очень часто это не то состояние, которое я хотела бы передать. Если у кого-то есть схожие проблемы, я попросила бы это прокомментировать.

о. Леонид Царевский:

– Я, в частности, об этом говорил: к сожалению, такое состояние певчих – духовное, душевное – очень отражается на службе, разрушает ее. И состояние священника тоже разрушает, но священнику деваться некуда: он должен служить, причащаться, исповедовать… Он должен или перестать жить собой, или, действительно, всё будет разрушаться. И батюшки, как правило, это преодолевают. Служба помогает "выйти из себя" в хорошем смысле – забыть себя. Предаться, действительно, в волю Божию. Наверное, то же самое нужно хорошему регенту, хорошему певчему. Служение другому – это значит забыть о себе.

М. Корнилова:

– Я хочу сказать в продолжение того, о чем было спрошено, – каждый, не один год практикующий на клиросе, знает, что действительно бывают полосы светлые и темные, и когда всё из рук валится, и когда, наоборот, что-то получается. Когда я осознала эту проблему как очень серьезную – что надо что-то делать, а ничего не получается –мы просто попросили нашего настоятеля отслужить молебен преподобному Роману Сладкопевцу, Иоанну Дамаскину… Была еще такая практика у нас: до всенощной собирались желающие и читали канон преподобному Роману Сладкопевцу. Это было во время духовного кризиса, когда мы его почувствовали, – я хочу сказать, что очень помогло.

о. Леонид Царевский:

– Да, среди прихожан же существует такая практика – когда кто-то болеет или у кого-то что-то случилось, все собираются, молятся за него, молитвы по соглашению…наверное, клирошане друг о друге в этом смысле тоже должны заботиться. Вот в этом должна быть реальная жизнь, – а проблемы всегда будут, не будет времени, когда не будет проблем. Я помню, у нас был случай, когда мы тоже молебен Роману Сладкопевцу по такому же поводу служили. Да, вот это и есть реальная жизнь. Молитвенная во всём.

Е. Кустовский:

– Отец Леонид в своем докладе сказал о таком, действительно, пост-советском свойстве Русской церкви, как автономизация клироса от алтаря, от прихожан, и сказал об общинном клиросе, у которого гораздо более мягкие границы. К сожалению, здесь я должен немножечко не согласиться с отцом Леонидом: иногда с пониманием этой молитвенной общности внутри церкви, когда у нас всё молитвенное, всё общинное, и клирос, и алтарь, и приход, – к сожалению, мы внутри себя оказываемся всё равно настолько пост-советскими, что даже эту замечательную идею приводим в ее противоположность. И наше стремление к клиросу, перетекающему в паству, в алтарь, – мы превращаем в обыкновенную тусовку, в которой размываются границы дисциплинарные, размываются границы технологические... Я говорю это со знанием отрицательного опыта некоторых общин, которые начинали с благих идей о том, что должен быть клирос, плавно переходящий в приход, а приход – поющий, но эти идеи не нашли себе подкрепления внутренними границами самодисциплины. Очень опасно видеть в этом предложении к общинности клироса оправдание некоторой анархичности. Я видел в монастыре такой клирос, плавно переходящий в алтарь. Регент, сам будучи священником этого монастыря и в то же время, по послушанию, регентом этого клироса, очень ругался: "а ты куда ушел?" – "я ушел исповедаться" – "а ты?" – "а я исповедать" – "а я на полиелей"… То 15 человек, то два человека. Он никогда не знает, с кем ему петь. Примерно такая же картина иногда бывает там, где сильно размыты границы между клиросом и приходом. Сегодня прозвучала мысль о том, что плохо дифференцировать клирос от прихода, – тем не менее очень много отрицательных моментов, когда этой границы не существует, когда клирос наполняется людьми, для которых пение не становится служением, а становится чем-то временным: вот они постояли в приходе, потом пошли на клирос, немножечко подпели, потом пошли обратно… Вот вы говорите: технология – это второе… Нет, извините меня. Человек, который строит храм, делает это с использованием технологических средств, строительных материалов. Если он будет считать, что технология для него вторична, а первична молитва, с которой он это делает, то он, обладая таким же пост-советским сознанием, как и мы, просто может элементарно нахалтурить – ну, подумаешь, у вас там стены обвалились… ну и что, зато делали это молитвенные люди, я вот молился, когда делал, хоть я и не умею там особенно правильно всё делать… К сожалению, стирание грани между клиросом и приходом многие понимают слишком буквально, неоправданно снижая технологический ценз того, как – именно благодаря соблюдению технологических принципов – клирос может действительно соответствовать своему назначению.

о. Леонид Царевский:

– Понятно, что речь не идет ни в коем случае об этом стирании граней, – как раз в формулировке, что прихожане слушают певчих, певчие – регента, регент – священника, – и есть та иерархия, которую Господь и устроил, как мы знаем, – как в теле. Ап. Павел определяет Церковь как тело, в котором у каждого члена свое назначение. Так и здесь – клирос имеет свое церковное служение; конечно, ни в коем случае его нельзя с чем-то смешивать. Речь идет о правильном взаимодействии, о том, чтобы это действительно был организм, а не постоянно ломающийся механизм.

М. Насонова:

– Я была свидетелем такой литургической ситуации: священник, служивший один, без дьякона, с не очень большим количеством народа (готовилось к причастию, наверное, человек 30; в храме было человек 40), – он озвучил молитвы священника перед причастием; в небольшом храме это было слышно, он причащался вслух, озвучив даже момент собственного причастия, – т. е. прихожане в этом участвовали. Затем он вышел с чашей, сказал: "Со страхом Божиим и верою приступите", – и все приступили, и это был совершенно удивительный момент единства. Он уже потом в заключительной проповеди прокомментировал, почему так сделал: он это сделал по внутреннему порыву. Он сказал, что у него всегда бывает тяжелое чувство, когда он один в алтаре, и что Литургия – это "общее дело", а он чувствует, что "мы, духовенство, внутри, а вы отдельно, вы не знаете, что там происходит, и таинство происходит помимо вас". И он по какому-то разовому душевному порыву так сделал, и это было совершенно замечательно: такой тишины и такого ощущения совершающегося таинства я больше никогда в жизни не видела. Я не знаю, насколько это возможно, но, может быть, путь – где-то здесь… Тогда не нужно ни пения, ни чтения, ничего не нужно. Единственное препятствие – когда причастников 500-600. А здесь была ранняя литургия, в 7 утра, и это было абсолютно нормальным. Были закрытые царские врата, закрытая завеса, – но все участвовали.

Е. Кустовский:

– Спасибо, Марина. В качестве продолжения… в наших двух храмах (это одна община, – храма Казанской иконы и храма Трех Святителей на Кулишках) существует устойчивая практика: мы время между причастием священников и мирян заполняем пением молитв ко причащению, стихов "Хотя ясти, человече, Тело Владычне…" Причем я сделал такую вещь (тоже по внутреннему порыву – может быть, даже и пост-модернистскому): когда мы поем на 6-й глас "Хотя ясти, человече…", доходим до слов "Вечери Твоея тайныя…" – клирос умолкает, и прихожане знают, что кроме них петь никто не будет, и поют сами. Потом следующий стих – "Боготворящую Кровь ужаснися, человече, зря…", – и опять прихожане поют "Вечери Твоея тайныя…". Идет обще-храмовая молитва на распев стихов ко причащению. Таким образом мы на каждой литургии готовим Великий Четверток, когда "Вечери Твоея тайныя" поется по уставу; мы выносим это за пределы Великого Четверга. Поют все прихожане, причем они давно уже знают всё наизусть, и воспринимается это как должное. Это совершенно освобождает от каких-либо изобретений – чем бы заполнить паузу. Паузы нет. И когда многократно спели молитву "Вечери Твоея тайныя", мы ее поем как рефрен, потом она уже звучит у священника.