Свобода мысли и слова
СВОБОДА МЫСЛИ И СЛОВА
Эссе
С тех пор, как человек стал не просто «социальным животным», а участником общественной и государственной жизни, слово — сначала устное, потом письменное, а потом и печатное — превратилось в очень важное орудие. А зачастую — и в оружие. Как у Н. Гумилева: «Солнце останавливали словом, словом разрушали города».
Свобода мысли и слова — базовая, неотчуждаемая свобода. Такие свободы гарантируются не только конституциями самих демократических стран, но и международными документами. Однако в Международном пакте о гражданских и политических правах (ст. 19 п. 3) говорится, помимо прочего, что свобода мысли и слова налагает на того, кто ею пользуется, особые обязанности и особую ответственность[1].
Очень важно понимать, что ответственность — это неотъемлемая составляющая любой свободы, любого права человека. Давно ставшее банальным выражение «свобода — это не вседозволенность» в этом случае как нельзя к месту. Поэтому естественно, что существуют и ограничения, «которые, однако, должны быть установлены законом и являться необходимыми»[2].
Поэтому возникает вопрос: как следует относиться к мысли и слову — как к двум объектам, существующим самостоятельно? Или же никакого прикладного, практического значения у «мысли» нет, и она служит лишь для декларации? Вопрос этот не нов. Достаточно вспомнить Древнюю Грецию: Сократа приговорили к смерти за безбожие, причем не только за «совращение юношества», то есть за педагогическую деятельность, — ему ставились в вину его религиозные убеждения. Сократ был казнен не только за слово, но и за мысль. Между тем однозначного ответа на этот вопрос у ученых-правоведов так до сих пор и нет, а глубоких исследований на эту тему в науке конституционного права не так уж много. Возможно, потому, что впервые свобода мысли в России была конституционно закреплена не так давно — 1 ноября 1991 года в ст. 43 действующей на тот момент Конституции РСФСР 1978 года были внесены соответствующие поправки. В ст. 29 ныне действующей Конституции РФ формулировки выглядят более развернуто и полно:
— гарантия свободы мысли и слова;
— запрет на пропаганду или агитацию, цель которой — возбуждение какой бы то ни было вражды и ненависти;
— запрет на принуждение «к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них»[3];
— право искать, получать и распространять информацию любым способом, кроме незаконных;
— гарантия свободы массовой информации и запрет цензуры.
Есть весьма интересная деталь, на которую стоит обратить внимание: в международно-правовых документах разделены свобода мысли и свобода слова. Например, ст. 18 Всеобщей декларации прав человека объявляет, что «каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии»[4], а в ч. 1 ст. 18 уже упоминавшегося Международного пакта о гражданских и политических правах и ч. 1 ст. 9 Европейской конвенции прав человека и основных свобод[5] говорится почти то же самое. Таким образом, свобода мысли оказывается в европейских и мировых документах в контекст свободы совести и вероисповеданий — но во многом тут можно сослаться и на историю. Еще со средних веков вплоть до Нового времени Европа была крайне далека от веротерпимости, и религиозные войны, да и просто конфликты на религиозной почве, уносили множество жизней. По сравнению с этим религиозная жизнь России была относительно бесконфликтной, а религия рассматривалась скорее как дело совести, души, интеллектуального выбора.
Получается, что вплоть до первого конституционного закрепления свободы мысли в Конституции Российской Федерации само понятие «свобода мысли» встречалось только в международно-правовых документах, и не просто так, а в контексте свободы вероисповедания. А российское законодательство, перенявшее представление о свободе мысли, «пересадило» это понятие на другую почву — в контекст свободы слова и массовой информации. Потому что отечественный законодатель, как считает правовед М. Башаратьян, видел это «более актуальной для отечественного правосознания идеей, особенно в свете тех преследований за политическое инакомыслие, которые имели место в условиях тоталитарного строя СССР»[6]. И, соответственно, законодатель отсек те коннотации, которые окружали свободу мысли в правосознании западного человека, придав самому понятию новый смысл.
Вероятно, проблемы в теоретической интерпретации свободы мысли и слова связаны именно с этой относительной новизной — так же, как и практические проблемы реализации свободы мысли и слова во многом проистекают из всей этой неопределенности.
Итак, одни авторы считают, что разделять свободу мысли и слова — неверно. Другие считают, что содержание понятий «свобода мысли» и «свобода слова» различно. Под свободой мысли может подразумеваться не только исключение идеологического контроля и насилия, не только свобода формировать мнения и убеждения без какого бы то ни было вмешательства, в том числе и государственного, но и как гарантированная государством защита человека от «неправомерного воздействия на его мозг или сознание медикаментозными препаратами или техническими средствами, незаконными экспериментами»[7].
По представлениям К. Трунтаевой, нужно рассматривать два проявления слова и мысли как объектов свободы. Во-первых, «свобода мысли и слова» может выступать как единое целое, и такой подход, как считает автор, объясняется довольно незамысловато: «мысль всегда предшествует слову, так как слово является выражением мысли вовне»[8]. И, следовательно, пока мысль не становится «мыслью изреченной», как сказал поэт, ни малейшего правового смысла, правового значения она не имеет. Во-вторых — если исходить из представлении о мысли как о процессе человеческого мышления — вполне допустимо рассматривать мысль и как самостоятельный объект свободы, у которого есть и самостоятельное правовое значение. Таким образом, мысль свободна уже в силу своей сути, своей природы.
Так считают авторы, придерживающиеся второго подхода. «Мысль не может быть несвободной»[9] — утверждает в уже упоминавшемся издании В. Лазарев, комментируя ст. 29 Конституции. А комментарий в издании под редакцией В. Карповича гласит буквально следующее: поскольку свобода мысли — это духовная свобода, часть внутреннего мира человека, постольку «сама по себе она не может быть предметом регулирования правом»[10].
Однако нельзя не обратить внимание, что эта позиция превращает конституционную норму в нечто избыточное и, следовательно, малоэффективное: если свобода и мысль едины и неделимы, если свобода присуща мысли изначально и вечно, то зачем, собственно, конституционно закреплять эту свободу? Это все равно что гарантировать право дышать: к чему какие бы то ни было правовые гарантии свободе мысли — свободе, которую у мысли и так никто не может отобрать? Однако эти правовые гарантии есть в Конституции, и некоторое противоречие при желании усмотреть тут можно.
О том, что это противоречие связано с практическими проблемами реализации свободы мысли и слова, а также ее регулирования, уже говорилось выше. Теперь хочется коснуться этих проблем более подробно.
Человек не несет и не должен нести никакой ответственности за содержание своих мыслей как таковое, человек целиком и полностью свободен в мыслях — до тех пор, пока эти мысли не воплотились в действия (в том числе и в слова). Если мысль стала основанием для противоправных действий — человек ответственен не за мысли, а за действия. Однако право не исключает, что содержание мыслей — тоже часть действий: в Уголовном кодексе понятие вины определяется как психическое отношение человека к преступлению и последствиям преступления. Не случайно в ст. ст. 25 и 26 УК РФ используются такие термины, как «предусмотрительность» и (как противопоставление) «легкомыслие», а также «предвидеть», «желать», «осознавать», «сознательно допускать», «относиться безразлично», «самонадеянно рассчитывать»[11]. Все это относится к мышлению человека. Кроме того, вина как таковая — необходимый признак состава преступления и одно из оснований уголовной ответственности (ст. ст. 5 и 8 УК РФ)[12], и человек подлежит уголовной ответственности только тогда, когда установлена его вина.
Уголовный кодекс, следует заметить, прямо запрещает объективное вменение — ответственность за «невиновное причинение вреда». Так реализуется конституционный принцип презумпции невиновности. Да, и у права на свободу мысли и свободу слова есть свои пределы — даже при отсутствии выраженных ограничений свободы. Но когда же эти пределы проявляются? Когда, повторюсь, мысли приводят человека к действиям, к совершению общественно опасного деяния. К вине. Если же ни действий, ни вины нет, никакие мысли человека — будь они хоть тысячу раз человеконенавистнические, мечтай он хоть полмира утопить в крови, — не приведут ни к какому наказанию.
В том числе и поэтому свобода мысли и свобода слова опасны в опасных руках — руках безответственных, амбициозных, в руках демагогов и карьеристов. Признание важности и неотъемлемости свободы слова вынуждает признать и возможность ее ограничения: культурного, этического, юридического. Это крайне важный аспект практической реализации этих свобод — свободы мысли и слова. Поэтому в Международном пакте о гражданских и политических правах, о котором говорилось выше, необходимость ограничить свободу слова для охраны государственной безопасности, общественного порядка, здоровья и нравственности населения прописана явным образом. Значит, есть и недопустимые цели использования свобод. Пусть даже само «слово» законно, но как прописать в законодательстве моральную ответственность, если «слово» стало орудием, а то и оружием (как я говорила в самом начале) против других людей, против общества в целом?
В теоретическом объяснении этого кроются и проблемы реализации свободы слова и мысли. Во имя чего, ради каких целей можно ограничивать базовую, неотъемлемую свободу? В каких пределах? Как и кому определять эти пределы?
Главные, первоначальные правовые барьеры против злоупотребления свободой слова устанавливает Конституция РФ. Запреты на пропаганду какого бы то ни было превосходства — «социального, расового, национального, религиозного или языкового»[13], на пропаганду и агитацию какой бы то ни было ненависти и вражды хотя и формулируются предельно общо, но позволяют определить некий ориентир при реализации свободы мысли и слова.
Статья же 282 УК, вслед за Конституцией, устанавливает уголовную ответственность за возбуждение вражды и пропаганду превосходства[14] — достаточно выразить свою мысль словами публично или через СМИ. И конкретные запреты, основанные на злоупотреблении свободой слова, и ответственность за их нарушение — все это предусматривается и в других статьях УК, в ГК, в КоАП. Международное законодательство тоже учитывает злоупотребление этими свободами: уже упоминалось про Международный пакт о гражданских и политических правах и Всеобщую декларацию прав человека, Европейскую конвенцию о защите прав человека. В последней говорится буквально следующее: «Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определенными формальностями, условиями, ограничениями или санкциями, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности или общественного порядка, в целях предотвращения беспорядков или преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации или прав других лиц, предотвращения разглашения информации, полученной конфиденциально, или обеспечения авторитета и беспристрастности правосудия». Налагающее обязанности и ответственность. Это ключевой момент.
Проблема реализации свободы слова и свободы мысли — еще и в спорном характере такого феномена, как убеждающее воздействие. При этом надо понимать, что граница между убеждением и внушением — крайне размытая. Свобода мысли учитывает возможность убеждающего влияния, хотя и с элементами внушения, и со стороны СМИ, и со стороны других людей, но и сам человек — в свою очередь — может влиять на других, переубеждать их, менять их мысли, мнения, убеждения. А поскольку такое взаимное влияние происходит исключительно при помощи слова, становится очевидным, почему свобода мысли настолько тесно переплетена со свободой слова, — и так я вынужденно возвращаюсь к уже рассмотренной теоретической проблеме объединения двух этих свобод в одну. Не может мысль проявляться свободно, если нельзя ее высказать свободно.
Как же происходит регулирование этих свобод? Этот вопрос уже затрагивался, как говорится, «по касательной», теперь нужно рассмотреть его подробно.
Только при условии доступа к средствам массовой информации возможна реализация свободы слова — так, как законодателем задумана эта свобода. В России гарантией этого выступает возможность свободного создания СМИ, согласно Закону Российской Федерации «О средствах массовой информации»[15] и конституционный запрет цензуры. Со свободой СМИ свобода слова связана тесно и непосредственно. И точно так же, как злоупотребление свободой слова, регулируется и злоупотребление свободой СМИ — одно есть составная часть другого.
Любой человек вправе искать и находить информацию — в каких бы то ни было источниках, в какой бы то ни было форме. Об этом говорит и Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»[16]. Впрочем, есть и Закон о государственной тайне, определяющий информацию, подлежащую защите.
Итак, свобода мысли слова регулируется следующими законодательными актами:
— Уголовный кодекс Российской Федерации;
— Гражданский кодекс Российской Федерации;
— Закон Российской Федерации «О средствах массовой информации»;
— Закон Российской Федерации «О государственной тайне»;
— Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»;
— Федеральный закон «Об обеспечении доступа к информации о деятельности государственных органов и органов местного самоуправления»;
— Федеральный закон «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в Российской Федерации».
Что же можно сказать в заключение? Свобода мысли и слова — основа демократического общества. Но и демократическое общество — залог для свободы мысли и слова. Как говорил А. Камю, «Свободная печать бывает хорошей или плохой, это верно. Но еще более верно то, что несвободная печать бывает только плохой».
[1] Международный пакт о гражданских и политических правах. [Электронный ресурс]. —http://www. un. org/ru/documents/decl_conv/conventions/pactpol. shtml.
[2] Там же.
[3] Конституция Российской Федерации. [Электронный ресурс]. — http://www. constitution. ru/10003000/10003000-4.htm.
[4] Всеобщая декларация прав человека. [Электронный ресурс]. — www. un. org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.
[5] См. Конвенция о защите прав человека и основных свобод (Рим, 4 ноября 1950 г.) (с изменениями и дополнениями). [Электронный ресурс]. — Информационно-правовой портал Гарант // http://base. garant. ru/2540800/#ixzz3VPqWC8iQ
[6] К. Свобода мысли: правовой анализ. // Право и политика. — 2007. — №1. Цит. по: http://www. /library_read_article. php? id=-4468.
[7] Научно-практический комментарий к Конституции Российской Федерации / под ред. В. — М.: Юрист, 2003. — с. 124.
[8] Правовое содержание свободы мысли и слова: вопросы конституционно-правовой теории и практики. // Сравнительное конституционное обозрение. — 2010. — №1. — с. 20.
[9] Научно-практический комментарий к Конституции Российской Федерации / под ред. В. — М.: Юрист, 2003. — с. 124.
[10] Комментарий к Конституции Российской Федерации. // под ред. Д. — 2-е изд., доп. и перераб. — М.: Юрайт-М; Новая правовая культура, 2002. — С. 79.
[11] Уголовный кодекс Российской Федерации. [Электронный ресурс]. — Информационно-правовой портал Гарант // http://base. garant. ru/10108000/1/#block_1001
[12] См. там же.
[13] См. Конституция Российской Федерации. [Электронный ресурс]. — http://www. constitution. ru/10003000/10003000-4.htm.
[14] См. Уголовный кодекс Российской Федерации. [Электронный ресурс]. — Информационно-правовой портал Гарант // http://base. garant. ru/10108000/1/#block_1001
[15] Закон Российской Федерации «О средствах массовой информации». [Электронный ресурс]. — Информационно-правовой портал Гарант // http://base. garant. ru/10164247.
[16] Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации». [Электронный ресурс]. — Информационно-правовой портал Гарант // base. garant. ru/12148555.
Основные порталы (построено редакторами)