(Москва)
Мотив вина и тема вины в прозе В. Распутина и В. Белова
В деревенской прозе крестьянский мир, народное сознание показаны глазами самого народа. Но для этого писателям нужно было уйти из этого мира, посмотреть на него со стороны, из другой жизни. Такой период был у всех - В. Белова, В. Шукшина, В. Распутина – учеба, армия, работа в городе, на стройках. «Уход» дал возможность понять деревню как крестьянскую вселенную, задал иной масштаб видения в соотнесенности с вечностью.
Деревенская проза вернула в литературу христианское мировосприятие, православную систему ценностей – христианское восприятие жизни и смерти, мотивы совести, вины, греха, покаяния, прощения.
Открытием деревенской прозы 1960 -– 1980-х годов были герои-праведники, солженицынская Матрена, распутинские старухи. Они раскрываются в столкновении со своими антиподами в социальных и экзистенциальных обстоятельствах неправедного бытия, которые заставляют героя или занять позицию стоического противостояния, или покориться судьбе. Первое в большей мере свойственно сильным женским характерам (абрамовская Пелагея, распутинская Дарья), второе свидетельствует о «женском» начале русской души, которое чувствуется в характере беловского Ивана Африкановича, Кости Зорина.
Не чувствуя себя хозяином судьбы, русский мужик нередко ищет утешения в вине. Мотив вина играет заметную роль в сюжете произведений В. Белова, Ф. Абрамова, В. Распутина, Б. Можаева, В. Крупина. Он раскрывается в социальном, порой даже в социологическом аспекте (рассказы В. Белова) и связан с проблемой народного характера, соответствия реального – идеалу.
Отметим, что в лексиконе деревенских жителей слово «вино» обозначает родовое понятие, и «белым вином» в деревне до сих пор называют водку. Хотя склонность к поискам истины в вине проявлялась у русского крестьянина на протяжении трех последних столетий («Он до смерти работает, до полусмерти пьет»), среди сибирских и северных крестьян до последнего времени сохранялось отрицательное отношение к пьянству, что обусловлено влиянием старообрядчества. Так, в автобиографических рассказах Н. Клюева начала 1920-х годов повествователь, воплощавший нравственные ценности раскольничьей крестьянской Руси, противопоставляет себя человеку послепетровского времени: «Не пьяница я и не табакур, но к суропному пристрастен».[1] Обличая старую «романовскую Россию», «голштинскую» империю Клюев возлагал на нее вину за «порчу» и «духовное гноение» русского народа. Социальные обстоятельства, которые, по мнению Клюева, привели к искажению образа «родимого народушка», – это «жандармский сапог», никонианская церковь и «казенка».
Деревенская проза, во многом являясь наследницей новокрестьянской литературы, также обращает внимание на «пьяные» грехи народа. Ее герои, такие, как, например, Иван Африканович из повести В. Белова «Привычное дело», часто оказываются «пристрастными» отнюдь не к «суропному». Повесть начинается с изображения пошехонских приключений Ивана Африкановича и его приятеля Мишки, в которых, как показывает автор, повинны не испорченность натуры русского крестьянина и даже не привычка заливать горе вином, а живучесть языческой традиции праздновать завершение важного дела, а также мороз, национальный кураж и широта русской натуры. В. Белов дает Ивану Африкановичу возможность «объясниться» с конем Парменком: «А я, Пармеша, маленько выпил, выпил, друг мой, ты уж меня не осуди. Да, не осуди, значит. А что, русскому человеку и выпить нельзя? Нет, ты скажи, можно выпить русскому человеку? Особенно если он сперва весь до кишков промерз, после проголодался до самых костей? <...> Свезли мы с тобой посуду? Свезли! Сдали ее, курву? Сдали! Сдали и весь товар в наличности получили! Так это почему нам с тобой выпить нельзя? Можно нам выпить, ей-богу, можно».[2] А затем он рассказывает, как Мишка на спор «с хлебом все вино из блюда выхлебал».
Писатель подчеркивает, что опьянение не меняет характера Ивана Африкановича, а лишь придает герою комические черты. Открытость натуры проявляется в потребности «исповедоваться» перед лошадью, готовность прийти на помощь – в желании немедленно ночью высватать другу невесту.
В. Белов включает в сюжет сцену в магазине, которая свидетельствует о том, что в деревне начала 1960-х хмель воспринимается и как пагубная привычка, и как нечто, выбивающееся из повседневного течения жизни. Бабы живо комментируют происшедшее: «Дорвались до вина-то! – Готовы в оба конца лить. <...> А всё вино, вино, девушки, не было молодца, побороть винца! – Да как не вино, знамо вино! – Сколь беды всякой от его, белоглазого, сколь беды!»[3] Осуждение сочетается со снисходительностью, что подчеркнуто авторским комментарием: «Бабы, смеясь, завсплескивали руками». Эта склонность к прощению объясняется незлобивостью героев, их неагрессивностью, готовностью Мишки покаяться перед односельчанами: «Не ремесло этак вино глушить. Нет, не ремесло...» – и тем, что пьян Иван Африканович бывает редко. В повести говорится лишь о двух пьяных приключениях героя – зимой и летом.
В. Белов зафиксировал тот перелом в деревне, пришедшийся на начало 1960-х годов, когда на смену строгим нравам стариков, родившихся до революции (старик Куров в «Привычном деле» не пьет совсем, Авенир и Олеша из «Плотницких рассказов» пьют лишь пунш за самоваром в знак своего примирения), и «умеренного» пьянства среднего, послереволюционного поколения Иванов Африкановичей приходит бесшабашная жизнь-гулянка уже не юных, но еще сравнительно молодых мужчин – деревенского «прохвоста» и «сотоны» Мишки, его друга Митьки, живущего на севере. Причину этого писатель усматривает в разрыве с корнями рода – в «сиротстве» Мишки (в повести ничего не говорится о его родительской семье), в северном общежитском житье Митьки.
Мотив вина соединяется с мотивами совести/бессовестности, ответственности/ безответственности. Отступление от норм трезвой жизни приводит к разрушению нравственной основы личности, утрате чувства совести, ответственности за близких, землю, судьбу деревни. Не случайно оба персонажа – Митька и Мишка – не способны любить: у Митьки семью заменяют приятели-собутыльники, Мишкины отношения с Дашкой-Путанкой мало похожи а любовь. Мишка работает спустя рукава, а Митька вспоминает о работе лишь в разговоре о том, где больше платят – в деревне или в городе.
Всепрощенчеству деревенского мира, не осознающего еще опасности «винной» беды, противостоит авторское осуждение и надежда писателя на нравственное выздоровление крестьянина. Преждевременная смерть Катерины в «Привычном деле» объясняется не только социальными обстоятельствами, но и характером Ивана Африкановича, способного на «горячую» любовь и не умеющего нести бремя ответственности. После смерти жены у Ивана Африкановича исчезнет желание бражничать. «Я ведь, Катя, и не пью теперече, постарел, да и неохота стало», – признается он на могиле Катерины, только теперь осознав свою вину: «Я ведь дурак был, худо тебя берег». Остепенится и женится Мишка, возьмет на себя заботу об осиротевшей племяннице Митька.
В «Привычном деле» мотив вина/вины не акцентирован в авторском повествовании, но прослеживается и в судьбе героя, и в изображении деревенского мира. В «городских» произведениях Белова (рассказах «зоринского» цикла, романе «Все впереди») мотив вина становится сюжетообразующим. Всеобщий разлад современной жизни, разрушение семьи обусловлены, по мысли писателя, разрывом с национальными корнями, отчуждением от результатов труда, тем, что человек становится рабом обстоятельств.
елова «Воспитание по доктору Споку» начинается с описания привычной картины похмельного утра Константина Зорина, данной глазами героя. В повествовании доминирует мужская точка зрения, эмансипированная жена становится единственной виновницей, а муж – почти невинной жертвой. Развитие фабулы, хотя и не снимает вины женщины, но корректирует мужской взгляд на причины нравственной деградации личности. Не принимая издержек женской эмансипации, отказа женщины от традиционной роли жены и матери, Костя, как и Тоня, оказывается не способным к компромиссу, к душевному согласию. Пьяный бунт героя лишь усугубляет семейный разлад и разрушает личность. В рассказе «Дневник нарколога» Костя, у которого уже «увеличена печень, заметны значительные изменения в сердце, поражены суставы», объясняет врачу «длительную интоксикацию алкоголем» «диким кошмаром» современной действительности, социальной неустроенностью, при которой только «благополучные обыватели в кабак не пойдут». В финале герой, переживший предательство любимой женщины, переставший пить, едет в отпуск к себе на родину. Конец «Дневника…» отсылает читателя к завязке «Плотничьих рассказов». В. Белов показывает человека, начинающего задумываться над собственной судьбой.
Если в творчестве В. Белова мотив вина в большей степени соотносится с темой кризиса современной семьи, то В. Распутин фиксирует внимание на социальных причинах – отчуждение от земли, от результатов труда, утрата крестьянской «соборности», разрыв с деревней. Несмотря на то, что современные исследователи указывают на мифологический пласт в художественном сознании В. Распутина, мотив вина в его прозе, как и у Белова, не связан с архетипическими представлениями – ни с дионисийским мотивным комплексом, ни со смысловым рядом «опьянение-творчество», ни с образом пира. Он не несет положительной семантики, хотя в сознании читателя возникают определенные общекультурные и литературные ассоциации: опьянение – забвение; опьянение – болезнь.
В повести «Последний срок» духовный мир старухи Анны, прожившей в гармонии с природой, миром и собой, противопоставлен нравственной глухоте детей, забывших отчий дом и не сумевших приобщиться к подлинным ценностям городской культуры. Отрыв от рода и почвы не только делает героев маргиналами, но и превращает их в людей, утративших смысл бытия. Прощание с умирающей матерью показывает, что сыновья любовь становится формальной. Не дожидаясь ее смерти, братья Михаил и Илья покупают водку на поминки, боясь, что после получки в магазине ничего не останется, и оживленно обсуждают детали предстоящего «события»: «Они ушли, возбужденные тем, что идут за выпивкой и возьмут ее много, столько, сколько одному не унести».[4] Распутин не дает подробного описания жизни героев в городе, но их краткие реплики – ответы на вопросы – и выразительные авторские характеристики раскрывают механистичность обыденной жизни, не поднимающейся за пределы быта и рабочей рутины. Братья и сестры стали чужими друг другу, их разговоры и занятия ограничиваются «водочной» темой. «Михаил и Илья, притащив водку, теперь не знали, чем заняться; все остальное по сравнению с этим казалось им пустяками <...> Они поговорили, но <...> слова выходили пресные, без особой надобности и не складывались в разговор <...> Напоминание об умирающей матери не отпускало, но сильно и не мучило их: то, что надо было сделать, они сделали – один дал известие, другой приехал, и вот водку вместе принесли – все остальное зависело от самой матери».[5]
В. Распутин натуралистически рисует сцены пьянства, создавая образ антипира. Неприглядный вид бани-курятника, отсутствие закуски, физическая тошнота от спиртного, которое уже не лезет в горло и его надо «проталкивать», долгие паузы в диалоге, который ограничивается репликами по поводу выпитого. Водка заменяет мучительную для братьев необходимость общаться. Разговор с заглянувшим школьным другом Степаном также сводится к рассказу о пьяных приключениях. Семантический комплекс «опьянение – творчество, опьянение – пир» в его бытовом варианте реализуется в застольной песне. Но у Распутина она трансформируется в антипир, пьяное «мычанье», «бормотанье» Михаила, в пьяные выкрики Степана.
Автор психологически достоверно изображает поведение и психологию давно пьющего человека, оказавшегося близко от опасной черты и порой задумывающегося над тем, что происходит, дав слово самому герою. «Я ведь еще лет пять назад ни холеры не понимал. Что пил, что не пил, наутро встал и пошел. А теперь спать ложишься и заранее боишься: как завтра поднимешься. Пьешь заразу стаканами, а выходит она комом. И то пока всего себя на десять рядов не выжмешь – не человек. Плюнешь и думаешь: все, может, меньше ее там останется, хоть сколько да выплюнул. Всю жизнь так маешься».[6]
Устами старухи Анны Распутин, как и Белов, также отмечает печальные изменения деревенских нравов в шестидесятые годы. В разговоре с Миронихой она скажет: «Помнишь, Данила-мельник пил, дак его и за человека не считали. Ну, Пьянчужка, и все. Так и звали Данила-пьянчужка. Он ить один так пил, более никто. А теперь один Голубев на всю деревню не пьет, дак теперь его и за человека не считают, что он не пьет, смешки над ним строют». Причину повального пьянства Анна видит в забвении традиционной крестьянской морали, христианских заповедей, в том, что люди забыли, что такое грех и стыд.
В русском бытовом сознании зафиксирована оппозиция «вина» и «ума», что отражается в языке: «Пьян да умен, два угодья в нем». Старуха Анна также чувствует этот конфликт разума и пьяного «безумия»: «Теперь уж тот золотой человек, кто пьет, да ума не теряет. А совсем непьющих на руках надо носить да людям за деньги показывать: гляди, какая чуда». Михаил далеко не «чуда», но именно ему, который живет вместе с матерью и в семье которого, благодаря совестливой Наде, сохранился традиционный домашний уклад, писатель доверяет свои размышления о причинах устойчивой тяги к спиртному: «Говорят, по привычке... Правильно, привычка, как к хлебу привычка, без которого за стол не садятся, а только и на эту привычку надо иметь привычку. Раньше, что было первым делом? Хлеб, вода, соль. А теперь сюда и она, холера, прибавилась. <...> Я так считаю, пьют, потому что такая необходимость появилась».[7]
Михаил излагает «философию бутылки», видя причины в распаде общинной колхозной жизни, тягостном грузе ежедневных обязанностей, лишенных высокого нравственного смысла («сколько веревок нас держат и на работе и дома»), неумении и невозможности стать выше сиюминутных обстоятельств, за пределы которого можно выйти, лишь забываясь в тягостном похмелье: «Жизнь теперь совсем другая, все, посчитай, переменилось, а эти изменения у человека добавки потребовали. Мы сильно устаем, и не так, я скажу, от работы, как черт знает от чего. Я вот неделю прожил и уже кое-как ноги таскаю, мне тяжело. А выпил – будто в бане помылся, сто пудов с себя сбросил».[8] Оправдания Михаила опровергаются символическим сравнением. Пьяное «очищение» - «будто в бане помылся» – заменяет Михаилу ритуальную для деревенского жителя баню. Писатель не случайно я еще до описания банного «застолья» братьев замечает, что Михаил так и не удосужился отстроить сгоревшую баню и пользовался соседской, когда возникало желание париться, а обычно под баню использовали курятник.
Как и герою В. Белова, Михаилу суждены минуты прозрения и осознания вины. Кульминационным для героя оказывается ссора с братом и сестрами, когда Анна, поняв, что она никому не нужна и Таньчора не приедет, взмолилась: «Господи, отпусти меня, я пойду, пошли мне смерть мою, я готовая». Автор не идеализирует героя. Убежав из дома, Михаил снова пьет, «до тех пор, пока водка не потекла через край». А потом «валится на постель».
История Михаила соотносится со схемой обряда инициации: уход из знакомого мира (в широком смысле – из мира праведников, в узком – побег из дома в баню-курятник) – символическая смерть – винное «забвение» и нравственное возрождение в новом качестве. В финале повести, после отъезда родных, протрезвевший Михаил просит прощенья у матери, с трудом роняя слова и повторяя: «Эх, какой же я дурак был». Михаил, образ которого соотносится с архетипом крестьянского «младшего сына» является хранителем родительского дома, единственным из детей Анны размышляющим о круговороте смерти-рождения. Но он человек с надорванной душой.
В «Прощании с Матерой» и «Пожаре» появляются образы «архаровцев», чужой для деревни и чуждой разрушительной силы, сплоченной общим пьянством. В «Прощании с Матерой» им противостоит не только кучка старух во главе с Дарьей, воплощающей крепость народного духа, но и сама деревня Матера. В «Пожаре» опасность кроется не в пришлых, а в том, что «архаровцы» объединяются со «своими», исконные ценности заменяются духом стяжательства и разрушения, крестьянское миролюбие – агрессивностью. Уже в «Последнем сроке» писатель отмечал злую куражливость и оскорбительность шуток пьяного Михаила. В ответ на просьбу Ильи разрешить им с Михаилом выпить «немножко» за выздоровление матери, старуха Анна промолвит: «Тебя я выпивши не знаю, какой ты есть, а Михаил у нас, ой, нехороший <...> Он трезвый-то – человек, <...> а как пьяный напьется – ой, никакого житья нету. <...> А попробуй его заворотить, он на меня, да с таким злом: ”Ты, мать, лежишь и лежи, помалкивай”».[9]
В «Пожаре» агрессивность чужих раскрывается в размышлениях героя Ивана Петровича, которые сливаются с авторскими. Деревенский мир-семья сменяется реальностью, где «свои» становятся чужими, а нравы и климат поселка определяют люди-перекати поле, ради водки готовые на любое преступление. Как это ни парадоксально, чтобы иметь возможность поехать в город за водкой, «архаровцы» могут вести трезвый образ жизни, трудиться «за того парня», а на пожаре дружно работать, спасая запасы спиртного. В финале повести Распутин, как и Белов, оставляет читателю некоторую надежду на нравственное выздоровление народа, на возвращение к себе самому, на то, что «никакая земля не бывает безродной».
1990-е годы стали испытанием для «деревенской» прозы. Изменился не только политический строй – менялась система ценностей, образ жизни, ломался менталитет русского человека, агонизировала деревня, стремительно исчезал русский мир, воспетый «деревенской» прозой. В публицистике В. Распутина и В. Белова конца 1980 – начала 1990-х главной становится тема защиты национальной культуры и природы. К сожалению, писательское слово уже не находит такого широкого отклика, круг читателей заметно сужается, хотя нравственный авторитет авторов деревенской прозы остается бесспорным..
елова и В. Распутина в общественной деятельности, довольно большой период творческого молчания и появление «городских» произведений Распутина, работа В. Белова над окончанием трилогии «Час шестый», отход В. Астафьева от вчерашних единомышленников, его обращение к теме войны и жанру повести-воспоминания, смерть Б. Можаева стали восприниматься как завершение «деревенской» прозы.
Но восприятие этого литературного направления как завершенного не означает, что писатели отказались от тех нравственных и эстетических позиций, на которых стоит деревенская проза. Свидетельством тому являются рассказы В. Распутина о постсоветской России (цикл о Сене Познякове, «Женский разговор», «Изба», «В ту же землю»), повесть «Мать Ивана, дочь Ивана», рассказы В. Белова из сборника «Пропавшие без вести» (Вологда, 1997), «Повесть об одной деревне».
В. Курбатов, размышляя о творчестве «позднего» В. Распутина, отметил, что писатель «живет своим страдающим временем и ищет человеку более верного пути в теснине новой смуты».[10] Когда состояние России «не может не вызывать боли, а то и отчаяния – в ней же я нахожу и утешение», – признается писатель. Острие критики Распутина 1990-х годов направлено уже не против зла, которое исказило народную душу, а против тех, кто разрушает «нашу долю общей вселенской “державности”».[11]
Вера в то, что народ выдержит эти суровые испытания, проявляется в трансформации мотива вина в прозе В. Распутина, в мотивации русского пьянства. Совершает «подвиг жизни» – бросает пить Сеня Позняков, «потрепанный водкой», но сохранивший чистые голубые глаза и способность сопереживать тому, что происходит в стране. «Хватит в дерьме возиться. Довозились до того, что и не видим, что оно дерьмо», – честно оценит Сеня «пьяное» прошлое.[12] Выпивают братья Солодовы, «хоть и метко, но редко», и их поиски пропавшей бутылки на огороде соседа отличаются – при внешнем сходстве – от подобного эпизода в «Последнем сроке», когда Михаил обнаружил нехватку бутылок, потихоньку унесенных дочкой Нинкой, чтобы сдать в магазин как тару. Братья Солодовы, поссорившиеся из-за «наследства» – отцовской машины – пьют «мировую», но деньги от продажи будут потрачены отнюдь не на выпивку: «Третий месяц зарплату не везут – это как? Вот туда, она, машина, и пойдет, заместо зарплаты».[13] Стас (рассказа «В ту же землю»), который когда-то из-за трагической смерти жены «чуть было не ушел в пьянку, но удержался», сорвется, и запьет, не выдержав смерти друга, работавшего «в органах» и преданного своими, и узнав, что «двое пройдох» захватили «хапом» завод, который Стас строил своими руками от начала до конца.
Мотив вина в рассказах Распутина 1990-х годов переплетается с мотивом надломленности русского духа, потрясенности «подлостью, бесстыдством, каинством», против которого оказался беззащитным русский народ.[14] «Сильных убивают, сильные спиваются», – констатирует Пашута из рассказа «В ту же землю». «Неосознанное страдание душ, оказавшихся на краю гибели, с мучительной болью отрываемых от родного»[15] раскрывается как противоположность сытому и животному пьяному веселью «новых» свадеб, изображенных в рассказе «Новая профессия». В этих трагических для писателя обстоятельствах, как и в повестях 1960 - 1970-х, нравственной опорой становится несломившаяся женщина – бабка Наталья («Женский разговор»), Пашута («В ту же землю»), Агафья («Изба»), Галя (из цикла рассказов о Сене Познякове), воплощающие живую народную душу. «Нам испытания даны не для того, чтобы приходить в отчаяние», – размышляет художник. – Именно испытаниями, а не благополучием проверяется крепость народа. Сдюжим». [16]
В. Белов кажется более пессимистичным в своих взглядах на современное состояние народной нравственности. Даже в финале его трилогии «Час шестый» была ощутима трагическая просветленность, обусловленная тем, что его выжившие герои, выдернутые из родной земли вихрем коллективизации, разделили общую судьбу народа в Великую Отечественную, и позже, когда деревня Шибаниха, как и тысячи русских деревень, «исчезла из нашего мира». В конце 1990-х писатель горько скажет, что русская деревня перестает быть хранительницей народных традиций, основой формирования национального характера.
В «Повести об одной деревне» В. Белова раскрывается «наоборотный», перевернутый мир: «В природе все перепуталось, извечные приметы обманывали и не совпадали с давно выверенными предсказаниями. Впрочем, и предсказания метеорологов, передаваемые по телевизору, тоже иной раз обманывали не меньше».[17] Коровы болеют лейкозом, лечение которого, как гласит эпиграф к главе «Лейкоз», взятый из Большой советской энциклопедии, «считается нерациональным». Лейкоз становится символом смертельно больной страны, в которой у власти «хотинье есть, да владинья-то нет», а лидеры оппозиции «тоже…оба лейкозные». Местные начальники «иные в очках, у других глаза обморожены». На ферме из доярок осталась одна Геля. Приезжие, «чеченцы», оказались русскими беженцами, бросившими детей в Краснодаре «у родственников», не умеющими доить коров, чуждыми деревне: «сухая бабенка, крашеная, в городских сапогах, в синих джинсовых штанешках», «во рту сигаретина», ее угрюмый напарник, живущие в колхозном клубе и в конце концов сбежавшие неизвестно куда. В наоборотном мире ветеринар Туляков лечит больные ноги старух мазью для коров, а его роль коровьевого лекаря заключается лишь в том, чтобы спилить вросший рог животного. «Господи, што будет-то с нами! Истинно близко миру конец, заматерела бесовская власть, растеклась по грешной земле во все стороны и конца ей не видно. Везде бесы лукавые <…>, а мы им прислуживаем. Будто не знаем, што грядет Господь-вседержитель», – размышляет безгрешная старуха Марья.[18] Лейкозному миру не поможет кровь доноров-колхозников, людей либо больных физически, либо с больной душой. Эпизод сдачи крови переходит в мотив пролитой крови и смерти. Больной мир «Повести об одной деревне» отмечен многими утратами: мужа Гели задавило трактором, убит в Чечне ее сын Валерик, сбросили с поезда Валентина, умирает старик Лещев, умрет ферма. умирает сама деревня, в которой от сорока домов осталось полдюжины, а в финале повести всего четыре дома.. Естественной смерти старика Лещева, старухи Смирновой, жены Коча, автор противопоставляет, с одной стороны, смерть Валерика, пролившего кровь на в Чечне и оказавшегося «со всем Кавказом в кровном родстве», а с другой, пьяную смерть мужа Гели, задавленного теми же пьяницами, хождение по краю Валентина с символической кличкой «пан Зюзя», за одно только лето «прославившегося» дважды: чуть не задавил человека, еле не утопил трактор.
Картины привычного «черного» пьянства нарисованы Беловым с беспощадным реализмом: пьянка на похоронах, пляска на поминках, пьяное похмелье, пьянка после сдачи крови: «Пьяницы, свою же кровь пропивают, и хоть бы им что. Господи, куда уж дальше-то? А кто сына-то пропил? <…> Пьяницы, все на свете пропили! Сами себя пропили», – плачет Геля.
Мотив вина соотносится с темой разрушения и обессмысленности общей жизни в результате абсурдной политики государства. В разговорах ветеринара Тулякова вновь возникает образ наоборотного мира, существующего уже давно. Тост Тулякова за шестидесятилетний юбилей колхозной фермы, которая славилась своими рекордными удоями, станет «отходной» колхозу: «Товарищ Сталин выписал паспорта всем коровам [в паспорт вписывали родословную животного – Т. П.]. У каждой лошади, у каждой коровы бы л паспорт, на колхозников у него не хватило бланков. <…> Впоследствии, при Хрущеве што ли? Все наоборот! Коровьи паспорта отменили, а всем бабам и девкам вручили. Чуть не силой. Мужиков к тому времени мало осталось. <…> Потом, значит, объявили деревню неперспективной…<…> Каюк приходит всему колхозу».[19]
Особенность «малой прозы «В. Белова и В. Распутина 1990-х годов заключается в сочетании яркой изобразительности, запоминающихся характеров, драматических и вместе с тем обыденных сюжетных коллизий с публицистичностью, которая проявляется в первую очередь не в авторском слове (авторские оценки сведены до минимума), а в диалогах и монологах персонажей –Марьи, Коча, Валентина, Тулякова. Не зная философской терминологии, герои размышляют об общем неустройстве и абсурде жизни. Горючее и запчасти «не укупишь», на пенсию скоро и хлеба не купишь, на базаре здоровенные парни торгуют цветами, книга – источник знаний, превратились в похабщину, «в телевизорах-то совсем голые», «кричат, как поросята, будто их режут», поют неведомо што», «и везде бутылки, бутылки, во всех ларьках», уже давно идет война, «по своим из танков палят». «А то вот еще начали деньги считать везде! Вкруговую – одне деньги, одне деньги… Считают, да друг дружку омманывают, а то и грабят. Либо в лото играют, будто и дела другого нету. Совсем угорели сердечные из-за денег-то. Не видят и белого свету…» – горестно думает старуха Марья, умоляя: «Господи, прости их грешных, вразуми и наставь!»[20]
Спивающийся и теряющий человеческий облик [и работу тоже – Т. П.] Туляков горько констатирует: «У коров лейкоз, а у людей спид. Ясно? В цивилизованном обществе все должно быть заразным. <…> Либо СПИД либо СТЫД».
В сюжетной линия, связанной с образом Валентина, мотив вина соотносится с мотивом искупления вины. С помощью ярких штрихов-деталей Белов рисует его портрет. Молодой еще мужик, многодетный отец, пьяный почти ежедневно, живущий в старой тесной избенке, пан Зюзя привык к своему образу жизни, к тому, что у него периодически отбирают трактор. Он не чувствует вины за смерть мужа Гели, с которым вмести пили, ему не стыдно ходить по соседям просить на опохмелку, постоянно давать слово жене и себе бросить пить. Его не испугала даже обнаружившаяся язва. И лишь когда стали постоянно уже мерещиться крысы, Валентин решает закодироваться. Страх, а не раскаяние приводят его к наркологу. Но последний трезвый день его жизни (глава «Микола Милостливый») разбудил совесть. Увидев в магазине знакомую икону Николая Чудотворца, которую осенью положили в гроб Гелькиной бабушке, он испытает чувство ужаса. Белов обращает внимание на состояние Валентина, прибегая к повторам: «Его бросило в пот», «весь сперва напрягся, потом ослаб», «нервная дрожь», «опять начало трясти», «его опять начинало трясти». Столкнувшись с чудовищным мародерством, он не верит себе: «Либо весь мир чокнулся, либо он, Валька, начал сходить с ума». Полубольной от постоянного пьянства, Валентин окажется нравственно здоровее трезвых мародеров и перекупщиков, граница между добром излом сохраняется в сознании далеко не идеального героя. Он заплатит жизнью за свою попытку узнать, каким образом икона попала в магазин. «Последняя четкая веха на жизненном пути тракториста» не случайно связана с образом иконы Миколы Милостливого, мужичьего заступника.
Размышляя об ответственности народа за современное состояние нравственности, молодой поэт Марина Струкова, подчеркивая в своих стихах сильное начало, «волю нации – волю Бога», в публицистике пишет о вине «никчемных мятущихся людей на разных стадиях их падения, ищущих утешения во хмелю». «В их бедах государственная система виновна лишь отчасти, многие деградируют по собственной душевной слабости», из-за отсутствия забытого чувства Долга перед Родиной и своим родом. Этот Долг, по мнению М. Струковой, сохраняется в русской деревне: «…алкоголизм городской отличается от деревенского тем, что пьяница-горожанин – бездельник, побирающийся или живущий в долг. А деревенский любитель сорокаградусной – всегда хозяин, с домом, скотиной в хлеву, огородом, где он сажает или убирает картошку. <…> Да и пьянство его сезонное, когда поля не требуют обработки. <…> Мужик чувствует, что он нужен этому полю, огороду своему, и он без них пропадет, это держит непутевого в более-менее сознательном состоянии. Он – самостоятелен».[21] Судьба героев В. Белова подтверждает эти утверждения М. Струковой. Спиваться беловские мужики начинают, когда пустеют пашни, закрываются фермы, приходит «каюк» колхозу, рушится смысл общей жизни. Но и в этих условиях сохраняется забота о семье, соседях, деревне. Валентин и «под газом» постоянно говорил о своей мечте доучить детей, «чтобы оне на людей выучились, чтобы не разъезжали на них верхом ельцыны со всякими шаварнадами». И в последний свой день он покупает яблоки на последние деньги, выбирает книги «по домоводству» .
Как и В. Распутин, В. Белов в «поздней» прозе сохраняет надежду на нравственное выздоровление народа. Пока живут такие, как Марья, ее дочь Ангелина, юная Маришка, дочь сброшенного с поезда Валентина, жив русский мир. Образ Маришки, да и сам образ молодости играют важную роль в последней главе «Повести об одной деревне». Не случайно в сборнике «Пропавшие без вести», вышедшем в Вологде, в отличие от московского издания название «Повесть об одной деревне» переходит в подзаголовок, а повесть названа по главе-воспоминанию старух Киюшки и Марьи о лете сорок первого года «Медовый месяц». Чистота нравов, целомудрие молодости того поколения противопоставлены бесстыдству современности, поведению девиц «из телевизора», которые «закидывают ноги выше ушей». Трогательные, щемящие душу детали – плач от стыда девушек, что их, купающихся, видел немецкий летчик – это и плач автора по утраченному доверчивому миру. Глава «Медовый месяц» не завершает книгу, в следующей главе «Лейкоз» раскрывается символика больного мира. Название последней главы «Ссора» носит иронический характер, Киюшка и Марья разошлись в оценке предполагаемого жениха Маришки, ссора и вся книга закончились примирением. Нарушенная гармония восстанавливается.
елова и В. Распутина создает ощущение гармонии природного бытия, крестьянской цивилизации, которая отражается в слове. Соразмерность слова побеждает хаос и распад, изображенный в сюжетном повествовании, дает надежду, внушает веру в человека. Это свойство отличает классическую литературу, русский реализм, к которому относится творчество классиков второй половины ХХ столетия – Василия Ивановича Белова и Валентина Григорьевича Распутина.
Примечания
[1] Клюев древо. Проза. СПб., 2003. С.29.
[2] Белов дело// Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. М., 1991 С. 123.
[3] Там же. С. 134.
[4] оследний срок // Распутин произведения: В 2 т. М., 1984. Т. 1. С. 147.
[5] Там же. С. 149.
[6] Там же. С. 182.
[7] Там же. С. 186.
[8] Там же.
[9] Там же. С. 167, 168.
[10] леб насущный.//Литературная учеба. 1990. № 3. С. 61.
[11] Распутин главное, берите лучшее: Разговор с писателем //Роман - газета ХХI век. 1999. № 1. С. 6.
[12] Распутин едет// В ту же землю. Рассказы. М., 1997. С. 186.
[13] По-соседски// В ту же землю. Рассказы. М., 1997. С. 204.
[14] В ту же землю // В ту же землю. Рассказы. М., 1997. С. 417.
[15] Распутин главное, берите лучшее: Разговор с писателем //Роман - газета ХХI век. 1999. № 1. С. 7.
[16] Там же.
[17].Белов. без вести. Рассказы и повесть. Вологда, 1997. С. 55.
[18] Белов // Белов. без вести. С.183.
[19] Там же. С.178.
[20] Там же. С.183.
[21] увство долга, забытое//Наш современник. 2007. № 10. С.245, 246.
