Генезис феодализма в работах и (сравнительный анализ)

ФИиМО КемГУ

Научный руководитель: д. и.н.

Хотелось бы начать с биографии Александра Иосифовича Неусыхина. Родился в Москве (19 января 1898, умер 1969).Один из видных представителей советской медиевистики, специалист по социально-экономической истории Раннего Средневековья.

– признанный создатель школы исследователей социально-экономической истории раннего средневековья в странах Европы. Будучи еще учеником , он уже писал научные работы, причем развивая мысли учителя и интерпретировал их для лучшего понимания социально-экономической ситуации в раннее средневековье. стало научным событием и защита докторской диссертации в 1946 году, под названием «Собственность и свобода в варварских правдах», где его оппонентами выступали крупнейшие советские медиевисты, такие как: , , .

Он до конца своей жизни оставался близок к историческому мышлению Маркса и это прослеживается во всех его работах. В его фундаментальных трудах исследуются самые основы феодального строя, его начала и истоки – процессы классообразования и возникновения феодальных отношений.

На обширном материале источников проследил процесс превращения свободных общинников в зависимых крестьян у разных народов в период Раннего Средневековья, показал общее и особенное в этом процессе, раскрыл специфику феодализации Германии в VII—XII вв. В работах отражается основной метод его работы: слияние тончайшего анализа источников с широким синтетическим построением.

Этот же метод перенял его ученик Арон Яковлевич Гуревич.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

(родился в Москве 12 мая 1924— умер 5 августа 2006). Окончил в 1947 г. исторический факультет Московского государственного университета (1947), Ученик крупнейшего специалиста по раннему средневековью . Читал лекции в ведущих университетах Европы, являлся членом многих международных исторических обществ.

Основные направления его научных исследований составляли — генезис феодализма в Западной Европе, история средневековой европейской культуры; современная историография; теория культуры и методологии истории; история Скандинавии в Средние века; проблемы методологии исторического исследования; культурная антропология; школа «Анналов» и ее исторические методы.

Гуревич предложил нам научное исследование в рамках подхода, который он сам называет историко-антропологическим. Под исторической антропологией, указывает Гуревич: «я разумею не какую-либо особую научную дисциплину, но направление исторического исследования, которое, впервые выдвигает человека — изменяющегося во времени члена общества — в качестве центрального предмета анализа. Не политические образования (государства и т. п.) и институты, не экономическая эволюция и социальные структуры сами по себе, не религиозные, философские и иные идеи как таковые и не великие индивиды, возглавлявшие государства или формулировавшие учения и теории, но именно люди — авторы и актеры драмы истории независимо от их статуса, — действующие и чувствующие субъекты являются фокусом, в котором сходятся все линии историко-антропологического анализа. Их мировосприятие и определяемая им система поведения, их ценности, воображение, символы — таков предмет историко-антропологического исследования, которое охватывает, наряду с историей в собственном смысле, историю литературы и искусства, этнологию и другие направления гуманистики»[3].

Отсюда и его своеобразный стиль исследования и изложения материала, которое его отличает.

Но нас он интересует как исследователь проблем генезиса феодализма. Первая его серьезная работа вышла в 1970 году после смерти , под названием «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе»[1].

Эта монография вызвала грандиозный скандал в идеологических верхах, книга и ее автор подверглись разносу в партийной печати (один из организаторов травли — тогдашний министр просвещения РСФСР профессор А. И. Данилов), проработке на специально созванных совещаниях “проверенных” историков (самого Гуревича туда не приглашали), редакцию издательства “Высшая школа”, где готовилась книга профессора Гуревича, просто разогнали, сам автор был изгнан из Института философии.

Гуревичу в течение последующих почти двух десятилетий было запрещено: а) выезжать на Запад, куда его то и дело приглашали докладчиком на конференции или лектором в университеты; б) иметь собственный сектор или кафедру; в) иметь официальных учеников, аспирантов; г) преподавать в столичных вузах, разве что — попозже — факультативные спецкурсы; д) стоять во главе журнала (вообще как-то институционализировать свою научную школу); е) входить в „ученые советы” (вообще пользоваться каким-либо влиянием и формальными возможностями, которые были бы сколько-нибудь адекватны его действительному положению в науке)”.

Предметом нашего рассмотрения будут являться все статьи и монографии , которые касаются проблем генезиса феодализма, а так же монография [1] и ряд его более поздних статей по теме феодализма.

Что же отличало и объединяло этих двух разных историков, учителя и ученика, историка-экономиста и историка-антрополога?

Прежде всего следует сказать, что Гуревич, работая над «проблемами генезиса феодализма»[1] опирался прежде всего на исследования своего учителя, но смотрел он на эти исследования с другой точки зрения. Он искал в них человеческое, применял социологические и социально-психологические методы исследования и приходил подчас к совершенно другим выводам. Гуревич, в отличие от большинства других советских историков, не привык всецело полагаться на якобы непререкаемые авторитеты в истории, он желал полемизировать с ними, не давая им закостенеть и превратиться в единственно верных.

Неусыхин, же переработал историческое знание о раннем средневековье «до советских» историков, встроил в систему Марксова «исторического материализма», поскольку у отцов теории «общественно-экономических формаций» данный период был плохо обоснован.

Общее в исследованиях историков:

1. Вопрос о добровольности отдачи земли и людей под покровительство крупных собственников

В условиях слабости верховной власти свободные земледельцы в поисках защиты вместе со своей землей отдавались под патронат магнатов, меняли свободу на безопасность. Иные завещали свои владения (но с правом пользования) Церкви, дабы обеспечить себе и потомству вечное спасение на небесах и постоянное покровительство на земле. Так же в свете разнообразных пожалований, отдельные люди приобрели возможность существовать за счет этих крестьян и в той или иной мере подчиняли их своей власти. Так размышляли оба историка, имеется небольшое расхождение во мнениях. утверждал, что обе эти версии сосуществовали на одной территории и в одно время, но все-таки предпочтение он отдавал второму варианту[4]. же, отмечает, что они сосуществовали, но на разных территориях. Например на территории франкского государства был более распространен первый вариант.

2. Отрицание приписывания феодализации роста производительных сил

Оба исследователя утверждают, что невозможно приписывать феодализации развитие производительных сил, поскольку период раннего средневековья был упадочным во всех областях производства, ремесло, сельское хозяйство по сравнению с античностью, а восстанавливается до античного уровня только к X-XI вв. Таким образом, нет оснований искать причины феодализации, начав­шейся в Европе после варварских завоеваний, в подъеме или в качествен­ных сдвигах в производстве. Наоборот, именно аграризация Западной Европы, нарушение или ослабление экономических связей между ее обла­стями, господство натурального хозяйства создали условия, благоприятст­вовавшие процессу феодализации.

Оба исследователя пишут, что причины перехода к феодализму усматриваются в кризисе социаль­ного строя варваров, вызванном их столкновением с обществом Римской империи и переселением в завоеванные ими провинции.

3. Множественные градации свободы в раннем средневековье

У до VII в. во Франкском обществе «свободные одинаково свободны»[7], но лишь имущественная дифференциация. После VII в. Возникает многозначность собственности, что влечет за собой многозначность понятия свободы, поскольку в это время дифференцируются не только права владения на отдельные участки, но и права индивидуального распоряжения недвижимостью со стороны свободных членов племени расширяются до права дарения и продажи земли, а с другой стороны, процесс имущественной дифференциации в среде свободных и роста крупного землевладения приводит к возникновения предпосылок феодализма. так же глубоко исследует категории свободы и зависимости, и соглашается с учителем, о множественной градации состояний свободы и зависимости, но добавляет, что по настоящему свободным в современном понимании не мог считаться никто, речь может только идти о свободе в рамках своего статуса и профессии[3].

Различноев исследованиях историков было отношение к:

1. Оригинальности феодализма

пишет в своей монографии[5], что: «После Великого переселения народов, новые хозяева бывших римских территорий, устраивавшихся на старой культурной почве, быстро перешли к новым формам общественного строя. Им заглянул в глаза феодализм, ибо предпосылки феодализационного процесса, шедшего в разных направлениях были на лицо и в строе Римской империи, и в общественном укладе завоевавших его германцев. Только у тех их кристаллизации препятствовали постоянные военно-переселенческие движения; с их прекращением этот процесс пошел полным ходом». Таким образом, он прямо говорит, что предпосылки были и в Римской империи и у варварских племен, были предпосылки развития феодализма.

У , же варварская община – тупиковое общество (и приводит множество примеров из истории скандинавских стран до распространения в них христианства), так же как и Империя, а феодализм возник только из-за синтеза римской и варварской культуры (отсюда и противоречие с марксовой «пятичленкой» - получалось, что феодализм возник случайно, а не был закономерным эволюционным развитием античного общества в феодализм)[3].

Так же пишет: «В феодализме я склонен усматривать преимущественно, если не исключительно, западноевропейский феномен. На мой взгляд, он сложился в результате уникальной констелляции тенденций развития. Феодальный строй, как бы его ни истолковывать, представляет собой не какую-то фазу всемирно-исторического процесса, — он возник в силу сочетания специфических условий, порожденных столкновением варварского мира с миром позднеантичного средиземноморья. Этот конфликт, давший импульс синтезу германского и романского начал, в конечном итоге породил условия для выхода западноевропейской цивилизации на исходе средневековья за пределы традиционного общественного уклада, за те пределы, в которых оставались все другие цивилизации».

2. Статусу аллода

разделял аллод на 2 вида: неполный и полный. Неполный аллод – находится в собственности общины, либо большой семьи и не может быть объектом купли-продажи, полный же аллод - собственность малой семьи, и как раз она превращается в товар. Причем он отмечал, что эти две формы аллода сосуществуют, а превалировать начинает полный аллод, только к X в[5].

Гуревич был не согласен с Энгельсом по поводу того что, аллод-товар (Энгельс), был равен римской частной собственности на землю. Гуревич говорил о невозможности приравнивания римской частной собственности к аллоду, но и не соглашался с Неусыхиным, приводя цитаты из Маркса о том, что, отделение производителя от средств производства возможно только при первоначальном накоплении капитала, а об этом можно было говорить только к XV веку.

Оба исследователя так же проводят критику взглядов некоторых историков, которые отмечают как основную причину феодализации - обнищание свободных аллодистов, при этом называя причинами этого обнищания – голод, постоянные войны, неурожаи, засухи и т. д., но Гуревич замечает, что все эти несчастья влияли на людей того времени на протяжении всего периода истории, поэтому это не может служить основополагающей причиной перехода земли крупному собственнику.

3. Происхождению знати

Неусыхин в своей монографии «Собственность и свобода в варварских правдах», говорит о происхождении знати из воинов, которым были подарены привилегии от государя, а также примкнувшим к ним богатых свободных людей, как следствие социального расслоения. Первые приобретали судебную, политическую власть, а позже и экономическую власть над людьми, вторые начинали с экономической власти, а со временем приобретали и остальные виды власти.

Гуревич, же наряду с первой категорией, признает формирование другой категории знати. Знать, которая вышла из общины, главы этих общин, наиболее влиятельные, а не наиболее богатые, хоть и влиятельность принесла им и богатство[1].

4. Социальной роли индивидуумов

Переход от варварского общества к феодальному, следовательно, озна­чал и смену типов индивидов. Этот переход в плане социально-психологи­ческом был столь же сложным и длительным процессом, как и самый гене­зис феодального строя, составной частью которого он являлся. Но невоз­можно говорить о становлении человеческой личности в современном смысле слова. Индивид по мере углубления общественного разделения труда все более срастался со своей социальной ролью. Он представлял со­бой крестьянина, ремесленника, купца, рыцаря, священника, но не лич­ность, которая занимается сельским хозяйством, ремеслом, торговлей, не­сет военную или церковную службу. Иначе говоря, его занятие, обще­ственная роль, функция, которую он выполнял, принадлежность его к определенному классу и сословной группе определяли всю структуру его индивидуальности[2]. Гуревич так охарактеризовал социальную роль индивидуумов, здесь как раз и проявилась его увлеченность социальной психологией. Неусыхин же видел в человеке исключительно экономическую роль, и лишь принадлежность его к определенному классу, и не придавая особого значения психологии отдельной личности.

5.Отношение к марксизму

как бы конвертировал отечественные(не марксистские) и зарубежные теории и мысли для исторического материализма Маркса. Он не отрицал большинства идей, он мог лишь себе позволить развить, либо указать на некоторые неточности в теории марксизма-ленинизма, но не отрицать. же не ставил себе жесткие рамки в спорах с официальной теорией. Гуревич вообще любил марксизм, но не Что вызвало столь сильный гнев у идеологических властей? Почему их возбудили столь далекие от сегодняшнего дня материи? А потому, что Гуревич поставил под сомнение — страшно сказать — некоторые положения теорий Маркса и Энгельса. Скажу сразу, Гуревич никогда не являлся ни пламенным марксистом, ни ревностным антимарксистом. Относясь со сдержанным уважением к учению Маркса (но не к “марксизму-ленинизму”), он всегда полагал, что марксистская теория исторического процесса, разработанная на материале социально-экономического развития капитализма в Западной Европе, безосновательно прилагалась Марксом, а еще более его последователями, ко всем цивилизациям и историческим периодам. Согласно Марксу и Энгельсу, феодализм возникал так же, как и капитализм. В последнем случае лишенные собственных средств производства люди становились пролетариями, наемными работниками у капиталистов; в первом — обезземеленные, в результате экспроприации их собственности земельными магнатами, свободные крестьяне закабалялись этими магнатами, прикреплялись к земле и становились зависимыми, “крепостными”, как было принято — с большой долей неточности — писать в отечественной научной литературе. Опираясь на экономическое могущество, магнаты присваивали функции власти, становились почти независимыми от верховных правителей феодалами[4].

Гуревич же показал, что все было совсем не так. Он писал, что земледельцы, в поисках защиты отдавались вместе с землей крупным(или авторитетным) собственникам. Этим собственником могла быть и Церковь. Право поборов, право суда в той или иной части страны крупным собственникам передавала верховная власть, то есть феодализм складывался во многом «сверху»[4].

6. Кем были древними германцы?

Критика была и в других работах Гуревича, посвященных древним германцам, в частности об аграрном строе варваров. Здесь критика была направлена на теорию “Происхождения семьи, частной собственности и государства”. Энгельс, описывая варварскую эпоху, в которой он усматривал “первобытный коммунизм”, опирался на не всегда адекватные сообщения Цезаря и Тацита об укладе древних германцев и находил у них “военную демократию”, коллективную собственность на землю и т. п. Проанализировав археологический материал, Гуревич увидел, что древние германцы были не полукочевниками, носившимися как угорелые с копьями и мечами по диким лесам в поисках славы и добычи, а крестьянами, веками жившими на одном месте, что не было никакой коллективной собственности на землю (у Неусыхина была), никаких переделов земли, а велось семейное хуторское хозяйство (у Неусыхина оно было, но в более позднее время к VIII-IX вв.) и т. д. О таком громко говорить было нельзя, и если указанные идеи сложились у историка еще в конце 60-х — начале 70-х годов, то обнародованы были, лишь в 1985 году, когда обстоятельства смягчились.

Отметим, что рассматривал древних германцев как полукочевые племена, земледелие у них было известно еще до «Германии» Тацита, но после истощения земли, племена снимались с места и шли завоевывать себе новые земли. Как раз эти походы, по , мешали в дальнейшем перейти на новую ступень развития – феодализм[7].

7. Предложения для лучшего понимания проблемы

монографии «Проблемы генезиса феодализма», предлагает свою типологию общественных отношений. Он предлагает разделить общественные отношения на три типа: 1. Отношения господства и подчинения между землевладельцами и зависимыми крестьянами, антагонистические отношения между господствующим классом и классом угнетенным; 2. отношения покровительства и службы, обмена услугами между представителями различных категорий в господствующем классе: вассалитет, сеньориальное господство, сюзеренитет; 3. сотрудничества и взаимной поддержки членов корпоративных и общественных групп[1].

По мнению Гуревича, для характеристики феодальной системы существен­но учитывать все эти типы социальных связей. Их сочетание может быть различным. В одних обществах корпоративное начало выражено сильнее (в Западной Европе), в других — слабее (например, в Византии), и это не может не накладывать своего отпечатка на всю систему. Не исключено, что, исходя из указанной типологии общественных отношений, можно было бы построить и более универсальную типологию феодализма[1].

Различия в методах исследования

Так же глубокое различие между этими двумя исследователями составляет отношение к историческому источнику. Неусыхин в своих исследованиях рассматривает варварские правды для лучшего понимания разнообразных терминов (например аллод, феод, бенефиций), а Гуревич исследуя эти же источники, ищет социальную составляющую древнегерманского общества (в частности для определения понятий свободы и полусвободы). У Неусыхина в исследованиях, как сказал бы М. Блок «нет человека». Для Гуревича же, человек то главное, ради чего он и проводит исследования. У него человек не бездушная машина, которая подчиняется непримиримым и жестким политическим и экономическим правилам, а самостоятельно действующий субъект истории, со своим характером, мировоззрением и религиозностью.

Гуревич тяготится к более глубокому изучению социальной составляющей древнегерманского общества, причем именно социальный фактор генезиса феодализма у него превалирует над традиционным марксистским экономическим фактором.

Неусыхин же, рассматривая процесс генезиса феодализма, широко рассматривает социальную подоплеку этого процесса (прежде всего добровольность перехода аллодов в бенефиции), но он отмечает, что подобного рода действия происходили не так часто, чтобы ставить социальную сферу варварского общества, превыше экономической. Все же Неусыхин был марксистом, и не мог игнорировать те «стандарты», которые диктовались «Теорией общественно-экономических формаций».

Он придерживался классовых взглядов на ранее средневековье, но позволял себе не соглашаться с основоположниками Марксизма, но не опровергая их, а дополняя (например, о несоответствии времени класообразования в раннем средневековье, Энгельс писал о том, что классы образуются сразу после Великого переселения народов и, конечно, вместе с ними и классовый антагонизм. Неусыхин же утверждает, что после Великого переселения народов в германском обществе царило социальное, а не классовое неравенство, а так же об отсутствии классового антагонизма, а всего лишь имущественное неравенство).

В своих работах Неусыхин интересуется прежде всего общественным строем древних германцев, а в частности двумя вопросами: «Кем были древние германцы, номадами или земледельцами?», а так же «свойственно ли древнегерманскому обществу социальное неравенство в той или иной его форме?[6]»

Исследовательская мысль проделывает как бы “двойной ход”, так сказать, “развивается по спирали”. В источниках, являющихся, на традиционный взгляд, памятниками исключительно социально-экономической истории, он ищет человека, а затем возвращается к социально-экономическим сюжетам. И получается, что оное социально-экономическое развитие невозможно ни адекватно описать, ни, тем более, удовлетворительно понять, если не брать в расчет тех людей, которые были не только и не столько объектами приложения слепых, безличных и действующих наподобие закона всемирного тяготения законов “развития производительных сил и производственных отношений”, но мыслящими и чувствующими субъектами истории.

То есть для того, чтобы понять социальные, даже социально-экономические материи, надо обратиться к человеку. Гуревич в «Проблемах генезиса...», пишет что: «Поставлена проблема экономической антропологии, представляющей собой часть антропологии исторической. Такие темы, как отношение человека к земле, земельная собственность и ее специфика в древнегерманскую и раннесредневековую эпохи, особенности отношения к богатству, обмену и потреблению, рассматриваются в этой книге не в традиционной манере экономической истории, а именно в качестве проблем антропологических. Это означает, что предметом исследования историка являются не абстракции типа «производство», «собственность», «рента»и т. п., но направленная на них человеческая активность, равно как и умонастроения, психологические и ценностные установки людей и обусловленные ими формы общественного поведения. Иными словами, труд, присвоение, потребление, торговля, обмен дарами оцениваются антропологически ориентированным историком в качестве содержания мыслей и чувств людей изучаемой эпохи, их религиозности, мифов и вообще всего комплекса символических систем».[2]

“Германец времен Тацита, франк периода записи „Салической правды”, скандинав эпохи саг — отнюдь не безликие существа, всецело поглощенные родовыми или общинными коллективами и неукоснительно исполняющие отведенные им социальные роли, это — индивиды, которые, будучи включены в системы родства, вместе с тем обладают собственными характерами и полагаются прежде всего на свои силы. Главная этическая ценность, определяющая их поведение, — личное достоинство, честь, добрая слава”[2].

Заключение

В заключении можно сказать, что труды составили целый этап в развитии исторической науки, прежде всего медиевистики, хотя влияние его идей не исчерпывается этой специальной областью знаний – оно значительно шире.

Продолжавшееся почти полвека неустанное научное творчество оставило глубокий и заметный след в советской исторической науке. А так же повлияло на последующие поколения историков (например, и ).

Неусыхин плодотворно повлиял на молодого еще тогда Гуревича, дал ему тот «трамплин», который вывел Гуревича на боле современный уровень исследования – через исследования культуры и социальной психологии к общетеоретическим построениям.

Хоть и был учеником Неусыхина, по сути дела он явился создателем историко-антропологического направления в отечественной науке. Значение его трудов выходит за рамки медиевистики. Он оказал большое влияние на всю современную советскую/российскую историческую науку, другие гуманитарные дисциплины - антропологию, культурологию, философию.

Литература

1.  Гуревич генезиса феодализма в Западной Европе/ М., 1970.

2.  Гуревич мир: культура безмолвствующего большинства/ М., 1990.

3.  Гуревич перед судом историков, или о средневековой крестьянской цивиизации//«Одисей», 2006.

4.  Арон Яковлевич Гуревич(1924-2006)// «Одисей», 2006.

5.  Неусыхин германцы/ М., 1937.

6.  Неусыхин зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европы VI-VIII вв. / М., 1956.

7.  Неусыхин свободного крестьянства в Германии в VIII-XII вв./ М., 1964.