Ярко А. Н.
Чеховские традиции в повести «Обмен»
Одна из главных тем творчества – тема семьи, и здесь Чехов продолжает традицию русской литературы, для которой эта тема всегда была одной из основных. Эта тема породила усадебный текст русской литературы[1]. Усадьба в русской литературе – это прежде всего атмосфера добра, света, уюта, красоты «“приютных уголков”, которую хранят в своей душе лучшие из тех, кто в этих уголках вырос»[2]. Усадьба, дом, имение, «дворянское гнездо» оказываются неразрывно связаны с теми, кто там живёт, как живёт и тем, что объединяет их в единое целое, – с семьёй как не просто объединением родственников, а сообщества людей, связанных общими традициями, образом жизни, мировоззрением и желанием находиться рядом друг с другом. Дом в этом контексте выполняет и функцию хранилища традиций, позволяющего эти традиции передать, и функцию места для общежития, позволяющего близким людям находиться рядом (дом Ростовых и Лысые горы в «Войне и мире» , Обломовка в «Обломове» , Марьино в «Отцах и детях» и др.).
Не менее показательным окажется здесь отрицательный пример – антисемейная хроника, роман об умирании семьи – «Господа Головлёвы» -Щедрина. Насколько привлекателен для героев других романов их дом, настолько пагубна Головлёвка для её обитателей: «гроб» думает о ней Степан Головлёв, как причину смерти всех членов семьи воспринимает её Аннинька. При полном отсутствии семейных связей более, чем на формальном уровне, интересы Головлёвых вращаются вокруг их имений: в «выбрасывании постылым куска», то есть дома, по мнению Арины Петровны, заключается родительское благословение; с промотанного Степаном дома начинается роман, и заканчивается он не вымираением всех членов «семьи», а появлением новой родственницы, «которая уже с прошлой осени зорко следила за всем, происходившим в Головлёве»[3]. Недвижимость в романе выполняет две функции. Во-первых, Головлёво является полной противоположностью «дворянского гнезда» в русской литературе по всем параметрам: атмосфере, внешнему виду, ухоженности, желании там находиться и т. д. Во-вторых, недвижимость в романе является символом материальных благ: то, что интересы Головлёвых крутятся вокруг жилья, эквивалентно тому, что материальные интересы стоят для них на первом месте.
Одна из ситуаций, описанных в романе, перекликается с ситуацией, являющейся центром повести Юрия Трифонова «Обмен». Головлёв не хочет верить в то, что он умирает, и поэтому не отписывает имение племянницам, которое после его смерти достаётся ненавидимому им брату Порфирию. В повести Трифонова главному герою, Виктору Дмитриеву, необходимо срочно произвести обмен до смерти матери, иначе квартира отойдёт государству. Однако сказать об этом матери − значит дать понять ей, что она умирает. По сути, выбор, стоящий перед Дмитриевым, можно рассмотреть как вариант главного конфликта «Вишнёвого сада»: логичный поступок, разрешающий материальные проблемы, или нелогичный, но сохраняющий нечто дорогое, важное, только в «Обмене» это не воспоминания о прошлых днях, проведённых в имении, а благополучие последних дней матери. Однако выбор совершается вновь в пользу логики и материального благополучия, но не из-за неспособности Лопахина понять, что значит для Раневской сад и его поступок, а из-за того, что «Обмен уже произошёл» (слова матери Виктора). И этот обмен – обмен прежней интеллигентной семьи на новую мещанскую, обмен, совершённый безвольным мужчиной и безвольно принятый прежней семьёй – одно из центральных событий пьесы «Три сестры».
В повести «Обмен», как и в «Трёх сёстрах», и в «Вишнёвом саде», и в «Дяде Ване», жильё выполняет функцию чего-то большего, чем просто место жительства. Наташа не просто выживает трёх сестёр из их дома, она выживает их из жизни Андрея, а вместе с ними – и прежнюю интеллигентскую жизнь, и деликатность, и надежды Андрея на реализацию. Лопахин лишает Раневскую и её близких не их усадьбы, а прежней жизни и надежды на то, что новая жизнь может стать такой, как прежняя. Предложение Серебрякова продать имение – знак окончательного подчинения жизней дяди Вани и Сони жизни профессора. Многолетние попытки матери Дмитриева из «Обмена» жить с семьёй сына – не решение жилищных проблем, а попытка не выпасть из жизни сына. Многолетний же отказ её невестки – пресечение этих попыток. И, как и в «Трёх сёстрах», молодая жена побеждает. Последний же, окончательный удар Лена наносит своим «неожиданным» согласием на обмен, обозначающим её окончательную победу: Виктора она выиграла. Вместе с тем и вся семья Виктора разъезжается: после смерти матери сестра Виктора Лора с мужем тоже переезжает в девятиэтажку, о чём рассказчик говорит в финале повести. В контексте же 1960-х. гг., а также творчества Юрия Трифонова это ещё один обмен: обмен больших, патриархальных интеллигентных семей, живущих на дачах, на маленькие семьи, живущие в квартирах отдельно друг от друга: «дмитриевскую дачу в Павлинове, так же, как и все окружающие дачи, снесли и построили там стадион “Буревестник” и гостиницу для спортсменов, а Лора со своим Феликсом переехала в Зюзино, в девятиэтажный дом»[4]. Дмитриев меняет две квартиры на одну, счастье матери − на желание жены; совместная жизнь меняется на раздельную, постоянная – на временную (гостиница), а художники – на спортсменов.
Для Виктора дача в Павлинове – символ и его детства, и той жизни, которая в этом детстве была. Предаёт он и свой дом, и свою семью, и своё детство, и Лёню Бубрика, который был частью этого самого детства, той самой жизни.
Квартира Тани, бывшей любовницы Виктора, в повести тоже оказывается больше, чем местом проживания: её строил Танин муж, из неё ему пришлось уехать после появления Виктора, о том, что прямо завтра он бы мог переехать в эту квартиру, мечтает Виктор у Тани на балконе. Собираясь ехать к Тане, Виктор думает о том, что живёт Таня далеко и крайне неудобно, однако, стоя на балконе, думает о том, что даже добираться на работу на электричке и автобусе – это не так страшно. Другая жена, другая квартира – это другая жизнь, но та, о которой Виктор всерьёз и подумать не может, потому что свою нынешнюю жизнь он никогда не изменит и знает это так же точно как то, что Таня никогда его не разлюбит. И Танина квартира здесь – символ этой непрожитой, невозможной жизни, о которой можно только мечтать, стоя на балконе.
Обмен совместной жизни на раздельную обращает нас ещё к одной проблеме художественного мира , выраженной в словах Фирса «Всё враздробь»[5], а также глухому диалогу, в предельной форме воплощённому в диалоге Раневской и Фирса: «Я так рада, что ты ещё жив. <…>Позавчера» (13; 204), а также в диалоге Гурова с его партнёром по картам: «Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте! <…>− А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!» (10; 137) По сути, оба мотива говорят о разобщённости людей. В «Вишнёвом саде» это уже не нежелание (как, например, в «Трёх сёстрах», когда Ольга так реагирует на признание Маши: «(идёт за ширму) Оставь это. Я всё равно не слышу» (13; 169)), а неспособность людей услышать друг друга – глухота. Даже в несобственно прямой речи Виктор из «Обмена» не решается признаться себе (характерная его черта, ср.: «Он молчал, потому что это были его собственные мысли, которых он боялся» (202)), что именно этой глухотой больна его жена: «Кроме того, можно ли сердиться на человека, лишенного, к примеру, музыкального слуха? Лену всегда отличала некоторая душевная −нет, не глухота, чересчур сильно, − некоторая душевная неточность» (160).
Вот как мысль о разобщённости людей, одна из главных мыслей повести «Обмен», выражена с самом её начале: «Но, Боже мой, разве можно сравнивать − умирает человек и девочка поступает в музыкальную школу? Да, да. Можно. Это шляпы примерно одинакового размера − если умирает чужой человек, а в музыкальную школу поступает своя собственная, родная дочка» (171). Здесь важна антитеза «свой/чужой». Именно своими и не стали друг для друга мать и жена Дмитриева, именно потому, что свекровь для неё чужая, принимает решение об обмене квартиры Лена, именно потому, что тёща для него чужая, принимает решение об отъезде муж Лоры. И именно потому, что мать уже чужая для него, соглашается с решением жены Дмитриев, несмотря на то, что считает, «что нет дороже родной души» (209).
Впрочем, не только к болезни матери Дмитриева так относится Лена, но и к болезни своего отца: «Иван Васильевич лежал с инсультом, теща дни и ночи проводила с ним, а у Дмитриева и Лены горели путевки на Золотые пески − не с кем было оставить Наташку. В Болгарии вечерами гуляли в свитерах и <…> никогда так сильно не любили друг друга» (208) (К слову, от инсульта же умер отец Виктора, но тогда «когда он ещё назывался апоплексический удар» − две семьи символизируют разные образы жизни и разные эпохи).
Но и в том случае, если «шляпы оказываются одинакового размера», когда люди сталкиваются с одними и теми же проблемами, они не могут разделить чужое горе, потому что оно чужое. Дмитриев идёт к своему коллеге Невядомскому, которому тоже недавно пришлось срочно обменивать квартиру, потому что безнадёжно больна была его тёща. На аналогию Невядомский чуть ли не обижается и, ковыряя в носу, рассказывает историю, произошедшую с ним в юности. Через два или три месяца после того, как у него умер отец, к нему пришёл незнакомый сосед и сказал: «У меня умер отец, а я слышал, что у вас тоже недавно умер отец. Вот я пришел к вам познакомиться и попросить вас поделиться опытом» (178-179). Невядомский «вежливо выставил» (179) человека, которому, судя по всему, не к кому пойти со своей трагедией, выставил потому, что это не его проблема, потому что он чужой. Так Ирина из «Трёх сестёр» на телеграфе грубит матери, у которой умер сын, и никого из присутствующих этот рассказ не коробит, но волнует малейшее проявление грубости со стороны Солёного или Наташи, потому что оно касается их.
Кажется, единственный человек, способный понять терзания Дмитриева по поводу матери, − Таня. Именно она внимательно слушает о её состоянии, о мнении врачей и т. д., и Дмитриеву кажется, что «это истинное», потому что она всегда симпатизировала его маме, но тут же оказывается, что думает в этот момент Таня вовсе не об этом:
«Не отнимая руки, он подробно рассказывал о матери: что говорил профессор Зурин, что сказал Исидор Маркович. Таня засмеялась:
− Ах, гнусная баба! Одалживает деньги и пристает с нежностями, правда? − Она вдруг ткнулась носом к его щеке, прижалась. − Прости меня, Витя... Я не могу...» (180)
Даже та, кто мог бы «стать Дмитриеву лучшей женой, чем Лена» (174, 176) (эта мысль приходит в голову Дмитриеву в течение повести неоднократно), та, которая, Дмитриев был уверен, никогда его не разлюбит, не была способна разделить его боль. Когда Таня узнаёт об обмене, она заметно расстраивается, но не потому, что умрёт человек, которому, как кажется Дмитриеву, она симпатизировала, а из-за понимания того, что с этого момента у них с Виктором окончательно всё кончено. Таня сочувствует Виктору, занимает ему денег, однако в подобном контексте и это можно воспринять не как помощь, а как желание быть ближе к любимому человеку, надежду, что он её всё-таки оценит.
Впрочем, и Виктор, разрушивший Танину семью, едет к ней, берёт у неё деньги, даёт ей ложную надежду, думая время от времени, «что она была бы ему лучшей женой, чем Лена», − и здесь тоже думая не о ней, а о себе. Вообще весь их роман можно представить как чеховский глухой диалог на всех уровнях, начиная с того, что для Тани Виктор стал любовью всей жизни, а для Виктора Таня была только увлечением, и заканчивая тем, как Таня читает стихи, а Виктор в ответ сплетничает об их коллегах. Когда появляется сын Тани и ведёт себя с Виктором невежливо, каждый по-разному объясняет эту ситуацию: Таня говорит, что ребёнок невоспитан, Виктор – что его давно у них не было, и никто даже не предполагает, что ребёнок может негативно относиться к человеку, из-за которого распалась его семья: и здесь тоже герои не пытаются встать на чужую точку зрения, отмахиваясь от неё. Так же, глядя на Таню и думая о том, что она сдала за последний год, Виктор думает, не больна ли она, не предполагая, что причина может быть в нём.
Роман Тани и Виктора по многим параметрам перекликается с романом Анны Сергеевны и Гурова из «Дамы с собачкой», в числе прочего это соединение вовзвышенных чувств с приземлёнными бытовыми деталями. Например, в «Даме с собачкой» это арбуз, который ест Гуров после близости с Анной Сергеевной, пыльная чернильница, которую он рассматривает в номере, и др. В «Обмене» Виктор помнит, что, когда у них был роман, на полу лежали газеты – был ремонт. Когда Виктор приехал к Тане за деньгами, «паркет по-прежнему был не натёрт и выглядел грязновато» (182).
Подобное соединение «высоких» тем и бытовых деталей встречается не только в романе Виктора и Тани. Когда Виктор приезжает к Лоре и переживает из-за матери, Лора с Феликсом клеят окна на зиму. (Отметим, что три перечисленные детали связаны с обустройством жилища). Когда Невядомский беседовал с Виктором об обмене, а фактически – о смерти близких людей, он «засунул большой палец в ноздрю, указательным прижал её сверху и стал сосредоточенно что-то оттуда выкручивать» (178). На похоронах деда Виктор постоянно думает о том, как бы не забыть портфель, в котором лежит несколько банок сайры. Подобные детали актуализируют одну из главных мыслей повести: жизнь, смерть, любовь потеряли свою ценность по сравнению с проблемой жилища и его обустройства (поневоле вспоминается квартирный вопрос, по мнению Воланда, испортивший москвичей) или других материальных проблем.
«Всякий брак – не соединение двух людей, как думают, а соединение или сшибка двух кланов, двух миров» (С. 35) – сказано в другой повести Юрия Трифонова, «Другая жизнь». Сшибкой двух миров был брак Андрея Прозорова и Наташи из «Трёх сестёр». Подобной же сшибкой был брак Виктора и Лены из «Обмена». Мать Виктора сразу увидела, что семья Лены – это люди, «умеющие жить», и даже радуется этому: «Ну что ж, не так плохо породниться с людьми другой породы. Не умеющие жить при долгом совместном житье-бытье начинают немного тяготить друг друга − как раз этим своим благородным неумением, которым втайне гордятся» (192). (Ср. Серебряков: «я человек не практический…» (13; 101), Раневская в ответ на упрёк Вари по поводу золотого, отданного прохожему: «Что ж со мной, глупой, делать!» (13; 226)). В «Трёх сёстрах» мещанский мир воплощён в Наташе, в «Обмене» − в семье Лены, семье Лукьяновых. «Витька, как же ты олукьянился!» (189) − говорит сестра Виктору. Но ситуация оказывается шире: «Всё “олукьянилось”» (189) − думает Виктор, глядя на то, как изменился их дачный посёлок.
Если в «Трёх сёстрах» мещанство побеждает интеллигентность, то в «Обмене» псевдоинтеллигентность побеждает интеллигентность истинную: это тот же самый конфликт, только лежащий на более глубинном уровне. Показателен с этой точки зрения спор Лены с её альтер эго, Мариной. «Лена гораздо умнее её, но чем-то они схожи» (206), − думает о них Виктор. Марина и Лена устраивают скандал на дне рождения мамы Виктора, пытаясь выяснить, кто же из них интеллигентнее, называя друг друга одна мещанкой, вторая – ханжой. Однако противопоставлены в этом споре они не друг другу, а не участвующей в споре матери Виктора.
При видимой интеллигентности – Лена работает переводчиком – жена Виктора оказвается человеком, основные интересы которого лежат в сфере материальной, а главное – человеком, не видящим преград на своём пути. «Ибо она вгрызалась в свои желания, как будьдог» (203). Лена настаивает на защите Виктором диссертации, а, когда это ему не удаётся, начинает отзываться о тех, кто защитился, как о дельцах. Она уговаривает Виктора на некрасивый поступок по отношению к другу детства.
В художественном мире Чехова царит ситуация тотальной глухоты, невозможности услышать друг друга. В повести «Обмен» есть и обратная ситуация, не менее препятствующая коммуникации: невозможность высказаться. Вот как это воплощено в одном из эпизодов. Дмитриев садится в троллейбус, следом за людьми в него садится овчарка. Овчарка не выглядит потерянно и ведёт себя вполне осмысленно: «Ей что-то было нужно в троллейбусе» (216). Испугавшись, что водитель может завезти её куда-то, Дмитриев вывел овчарку на следующей остановке, она послушно вышла, «Через стекло отъезжающего троллейбуса он видел собаку, которая смотрела на него» (216). Так и остаётся и для Дмитриева, и для читателя загадкой, чего же хотела овчарка, что ей нужно было в троллейбусе, рада ли была она помощи Дмитриева и т. д. И общение людей мало чем отличается от этого. (Молчаливое согласие с чужой волей беременной немецкой овчарки противопоставлено бульдогу, с которым сравнивает Виктор жену: «женщина-бульдог» (203). Причём свойство бульдога и Лены вцепиться во что-то и не отпускать называется мужской чертой, тогда как овчарка не только существо женского пола, но и будущая мать, и её равнодушие может иметь последствия не только для её судьбы.)
Именно молчание часто приводит к недопониманию героев повести друг другом. Так, мать Дмитриева, очень тяжело переживает, что Лена сняла портрет её мужа и повесила часы (вновь обмен воспоминаний на практичную вещь). Для неё, как и для её дочери Лоры, рассказывающей об этом Дмитриеву, это очень нетактично. Лора же говорит: «надо не молчать, а говорить − я думаю, что правильно − и тогда всё образуется» (195). Однако, когда Дмитриев, послушав Лору (как слушает он всех и всегда), говорит о портрете жене, это тоже ничем хорошим не заканчивается, хотя основные претензии Лены тоже связаны с молчанием: с тем, что мать Виктора не сказала ей об этом, и тем, что Лора сказала ей это не напрямую. Коммуникации не получается не только из-за того, что люди не слышат друг друга, но и из-за того, что ничего не говорят друг другу.
Не только ситуация обмена семьями напоминает ситуацию «Трёх сестёр», но и Виктор Дмитриев напоминает Андрея Прозорова не только невозможностью противостоять жене, которую когда-то любил, а теперь уже и не может вспомнить, за что, и которая теперь подмяла под себя и его, и его близких, но и мечтами о том, как могла бы сложиться его жизнь. Провалив экзамен, он не стал художником: как и Андрей Прозоров, каждую ночь во сне видящий себя профессором, он пошёл по пути наименьшего сопротивления и теперь занимается скучным нелюбимым делом, иногда думая о том, как когда-то он любил рисовать. Постоянно возникает в голове его мысль о том, что «Таня была бы ему лучшей женой, чем Лена». Стоя у Тани на балконе, он думает о том, что он мог бы завтра же сюда переехать, «видеть по утрам и по вечерам реку, село, дышать полем» (183). Мог бы, но не мог.
Андрей Прозоров – далеко не единственный герой Чехова, который думает, что «жизнь-то прошла, словно и не жил» (13; 254), «пропала жизнь» (102) (Платонов, Иванов, Войницкий, Астров и др.). Все они переживают то, что сейчас принято называть кризисом среднего возраста. Вот как это описано в повести Юрия Трифонова «Другая жизнь»: «После сорока лет с мужчинами происходят странные вещи: они понимают про себя что-то такое, что было им недоступно прежде» (48). Однако если герой процитированной повести пытается начать новую жизнь, то Дмитриев, как и чеховские герои, только размышляет о том, что «жизнь прошла», ничего не предпринимая для изменения сложившейся ситуации. И лишь «Иногда ему казалось, что всё впереди» (165), «Были грезы по утрам, в тишине, когда он просыпался с нечаянной бодростью и думал: "А хорошо бы..."» (202). Это «а хорошо бы» моментально осаждает жена, вербализуя мысли самого Виктора: «зачем ты себя обманываешь? <…> Все кончено! Ты опоздал. Надо было раньше..." И, обняв, смотрела ему в глаза синими ласковыми глазами ведьмы. Он молчал, потому что это были его собственные мысли, которых он боялся. Да, да, он опоздал. Поезд ушел» (202).
Героев Чехова в подобной ситуации (Платонов, Иванов, Астров) не может спасти любовь женщины: ни прежняя, ни новая. Не спасают они ни Серёжу из «Другой жизни», ни Дмитриева из «Обмена». Впрочем, здесь Дмитриев всё-таки оказывается ближе к Прозорову: невозможности продолжения его романа с Таней препятствуют не столько его внутренние проблемы, сколько то, насколько сильно он погряз в жизни, навязанной ему его женой.
В повести «Другая жизнь» ситуация чеховских героев «жизнь прошла» становится буквальной: герой умер, на его жизнь мы смотрим глазами его вдовы, тем не менее понимая, что он оценивал свою жизнь как прожитую зря. В «Обмене» же между читателем и мыслями героя стоят только его попытки спрятать эти мысли от самого себя: герой уже давно смирился с тем, что жизнь его кончена и никогда не изменится, его размышления об этом уже не столь мучительны, как размышления чеховских героев, только что осознавших это (Никитин из «Учителя словестности», дядя Ваня), но подробность изложения этих мыслей эксплицирует то, что у Чехова вынесено в подтекст (одна из особенностей творчества Трифонова).
«Сшибка двух миров» и в «Трёх сёстрах», и в «Обмене» приводят к тому, что герой остаётся вне того и другого мира, «чужой и одинокий». (13; 141)
Кульминация повести – слова матери Дмитриева «Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошёл», слова, которые он предпочитает воспринять как «невмятицу». Дальнейшие события – обмен, смерть, переезд и т. д. – описываются всего на одной странице. О смерти матери не говорится ничего, кроме того, что она была: «После смерти Ксении Фёдоровны у Дмитриева сделался гипертонический крис, он три недели пролежал дома в постельном режиме» (217). Подобный акцент вполне логичен: в финале повести оказывается её главная тема: обмен квартир, обмен образов жизни. О переживаниях героя мы можем судить только по переживаниям, описанным до этого, и по гипертоническому крису. Подобная импликация в финале перекликается с чеховским подтекстом, а герой, сознающий неправильность своей жизни и своих поступков, но не могущий ничего сделать для изменения ситуации, − с целой галереей подобных чеховских героев. Последний абзац, в котром появляется рассказчик, знавший Дмитриева ещё в детстве, живший на такой же художнической даче, заканчивается сменой художников спортсменами и переездом Лоры с Феликсом в девятиэтажный дом – сменой одной жизни на другую.
В повести «Обмен» есть и прямая остылка к Чехову: «учёным соседом» (192) называет мать Дмитрия отца Лены, чьи высказывания действительно напоминают письмо чеховского героя. Отсылка выполняет две функции: и актуализирует чеховские мотивы в повести, и характеризует мать Дмитриева, тонко, умно, но достаточно зло и высокомерно назвыающую родственника. То же можно сказать и о другой, менее очевидной отсылке. Дед Виктора, который «чужд всякого л у к ь я н о п о д о б и я» (197), говорит о новых родственниках Виктора: «твоя прекрасная Елена и не менее прекрасная тёща». Фраза не только отсылает к Елене Прекрасной, но и, возможно, подключает чеховскую иронию начала рассказа «Смерть чиновника»: «В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков» (2; 164).
Подобные отсылки, как уже было сказано, служат не только для характеристики героев, но и для создания художественного мира, перекликающегося с художественным миром Чехова на всех уровнях: от общей проблематики до элементов стиля. В целом же рассмотрение вечных проблем, поднимаемых , в новом контексте, в новом художественном мире, который, с одной стороны, актуализирует их, делает универсальными, а с другой, модифицирует, переносит в иной контекст, позволяет глубже понять не только произведения, продолжающие чеховскую традицию, но и творчество самого Чехова.
, к. ф.н., старший преподаватель кафедры русского языка и литературы Филиала МГУ им. в г. Севастополе
[1] См., например, Дмитриева Е. Е., Купцова усадебного мифа: утраченный и обретенный рай. М., 2003; Щукин дворянского гнезда : геокультурол. исслед. по рус. клас. лит. // Щукин В. Г. Российский гений просвещения : исслед. в области мифопоэтики и истории идей. М., 2007. С. 157— 461; Каждан Т. П. Художественный мир русской усадьбы. М., 1997 и др.
[2] Щукин . Соч. C. 159.
[3] Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлёвы // Господа Головлёвы. Сказки. М., 1979. С. 292.
[4] Трифонов Ю. В. Обмен // Трифонов Ю. В. Другая жизнь. Повести. Рассказы. М., 1979. С. 217. Далее цитаты из творчества приводятся по этому изданию с указанием страниц в скобках.
[5] Чехов А. П. Полное собрание сочинений: В 30 т. М., 1974−1983. Т. 13. С. 222. Здесь и далее цитаты из приводятся по этому изданию с указанием тома и страниц в скобках.
