УДК 800
Категория власти в языке и дискурсе
КемГУ
Научный руководитель:
Концепт власть всегда был в центре внимания научных исследований. Сегодня понятие власти является важным инструментом современной жизни во всех ее сферах – политике, коммуникации, человеческих отношениях, науке, истории, языке. Явление власти было в центре исследований на протяжении столетий, ей занимались различные научные направления, изучая ее под разными углами зрения.
Власть представляет собой, прежде всего, социально-философскую категорию, значение которой архиважно для описания комплекса гуманитарных проблем. Будучи включенным в социокультурный контекст, дискурс, как социокультурный детерминированный способ вербализованной коммуникации, не может быть индифферентен по отношению к власти. Цель исследования языка власти состоит в попытке найти пути замещения его более демократической моделью языкового использования, отражающей идеи равенства и культурной дивергентности, так как язык «является практикой конституирующей действительности» [Fawler, 1985: 62].
Власть в дискурсе может выступать в различных ипостасях: как содержательная, когнитивная, социолингвистическая, риторическая и прагматическая категория. Власть составляет предмет общения, тему разговора и в этом плане данная категория выступает как проявление языковой формы власти. Концепт «власть» как объект рефлексии оказывается весьма значимым для политического дискурса. Власть, как в абстрактном смысле, так и в значении «конкретные представители власти» нередко выступает в качестве объекта осмысления, интерпретации и критики.
Власть в когнитивном аспекте представляет собой то, что иначе формулируется как «власть языка» – способность языка навязывать мировидение, создавать языковую интерпретацию картины мира («кто называет вещи, тот овладевает ими»).
Уже сам факт наименования вещи или явления является одновременно фактом классификации (категоризации, отнесения к категории), а власть, скрытая в языке, как считает Р. Барт, связана прежде всего с тем, что «язык – это средство классификации и что всякая классификация есть способ подавления: латинское слово ordo имеет два значения – «порядок» и «угроза» [Барт 1994: 548]. Навешивание ярлыков, активное вмешательство в процесс именования, столь характерное для политиков «во власти», является попыткой воздействовать на существующую в сознании электората картину мира политики, на его когнитивную базу в области политической коммуникации. «Язык активно используется властью как средство ограничивающего (рестриктивного) воздействия. Он может восприниматься властью как самостоятельный рестриктивный механизм, требующий постоянного вмешательства и контроля» [Апресян 1997: 135].
Существуют разные точки зрения на проблему соотношения языка власти и власти языка. С одной стороны, Р. Водак, утверждает, что «язык обретает власть только тогда, когда им пользуются люди, обладающие властью; сам по себе язык не имеет власти» [Водак 1997: 19]. С другой стороны, и сам язык предоставляет говорящим целый арсенал средств проявления и осуществления власти.
Власть в дискурсе выражается в том, что обладающие властным статусом коммуниканты контролируют и ограничивают коммуникативный вклад нижестоящего участника (не обладающего властью). Существуют три типа ограничений: 1) ограничения на содержание коммуникации; 2) ограничения на типы социальных отношений, в которые могут вступать участники коммуникации; 3) ограничения на позиции субъекта коммуникации. [Fairclough 1989].
Дискурсивное выражение власти рассматривается как часть общецивилизационного процесса: эволюция стратегии власти заключается в том, что власть начинает опираться не столько на телесное принуждение и наказание, сколько на легитимацию силы в форме права, на управление человеческим поведением посредством слова [Марков 1993]. Перевод властных отношений в дискурсивную форму означает, что сила проявляет себя в праве говорить и в праве лишать этой возможности других. Лишение слова является одним из проявлений речевой агрессии, которая, как известно, является сублимацией агрессии физической [Лоренц 1990].
Обладание информацией становится одной из форм власти, определяющей возможности контроля над человеком и обществом со стороны СМИ. Современные СМИ включены в борьбу за власть, прежде всего, в сфере обеспечения контроля над общественным мнением. Политическая власть в силу своего привилегированного положения в публичной сфере утверждает себя как основной источник информации. Язык газеты (как и язык других СМИ) обладает огромными возможностями и сильнейшим влиянием на другие разновидности литературного языка и на общество в целом. Публицистический дискурс превращается в мощный действующий инструмент политической власти, так как именно этот функциональный стиль живет в тесной связи с социумом и воздействие через него на социум оказывается огромным.
рассматривает публицистический текст как целенаправленное социальное действие, поскольку публицистический текст обязательно имеет идеологический модус и предполагает общественную значимость, всегда включается в идеологическую коммуникативную ситуацию и является составной частью публицистического дискурса, понимаемого как воздействующий (персуазивный) тип дискурса [Клушина 2008].
Элиас Канетти в своей книге «Масса и власть» выделил следующие элементы власти: насилие, тайна, молниеносность, право задавать и получать ответы, право судить и осуждать. Последних двух элементов власть лишилась в наибольшей степени по мере демократизации, благодаря их перераспределению пресса стала «четвертой властью», и даже более чем властью – тиранией. Иногда употребляется сочетание «тирания общественного мнения»; на самом деле речь должна идти о тирании прессы, задающей «сильные вопросы» [Канетти 1995:309]. При этом четвертая власть существует за счет первой, усиливаясь на столько, что ослабевает первая. В современном обществе возник своеобразный механизм обращения вопросов к самой власти, прерогативой задавания таких вопросов обладают журналисты. Журналист задает вопрос, обращенный либо к власти вообще, либо к конкретному ее представителю со страниц газет, на радио или телевидении.
Вопросы журналистов к власти отличаются от вопросов, которые власть обращает к подданному или гражданину. Вопросы власти всегда не свободны. Даже авторитарный властитель и властный чиновник не может адресовать подданному и гражданину любые вопросы: с одной стороны, подданный и гражданин защищен правом на личную или корпоративную тайну, с другой – сам властитель или чиновник ощущает свою ответственность в силу заботы о собственной легитимности или боязни быть обвиненным в злоупотреблении служебным положением. Власть всегда ограничена в своих проявлениях, в том числе и в задаваемых ею вопросах в силу наличия многочисленных нормативов и регламентов, а также многоступенчатостью бюрократического аппарата. Кроме того, власть задает свои вопросы, как правило, непосредственно, лицом к лицу, пригласив спрашиваемого, или допрашиваемого в официальное присутствие. В отличие от вопросов власти к подданным или гражданам вопросы журналистов к власти, во-первых, не ограничены ничем, кроме их моральных качеств и персональных обстоятельств собственной жизни. Любые иные процедуры и ограничения отсутствуют. В этом смысле журналисты безответственны. Во-вторых, вопросы журналистов задаются, как правило, заочно. Кроме того, если гражданин или подданный в большем количестве ситуаций имеет право не отвечать на вопросы, представителю власти предписывается законами ответить, причем в определенный срок, и нарушение этого срока может вызвать неблагоприятные для него последствия. Другими словами, власть (за исключением строго определенных областей: органы внутренних дел, спецслужбы) лишена права молчания в ответ на задаваемые вопросы.
В таких ситуациях власть перестает быть властью и становиться, наоборот, подвластной, то есть сущностью, в отношении которой реализуется власть, а властью в этом отношении становятся журналисты, имеющие право задавать вопросы и получать ответы, причем их право гораздо более неограниченно, если можно так выразиться, чем право власти как таковой, и в отличии от них номинальная власть лишена защиты в виде права на молчание.
Еще одним «перераспределением» и постоянно все более перераспределяющимся элементом власти, по Канетти, является право судить и осуждать. Эти термины должны пониматься предельно широко. Речь здесь идет не о судебной системе, хотя и о ней тоже. Результатом того, что человек судит и осуждает, является не приговор, а суждение. Каждый человек судит, впрочем, как правило, любит высказывать негативные суждения. «Плохой художник», «плохой писатель», - это произносится, как правило, так, как будто за этим стоит «плохой человек». «Тем самым, - говорит Канетти – судящий отталкивает нечто от себя в группу неполноценного, причем предполагается, что сам он принадлежит к группе наилучшего» [Канетти 1995:322].
Суждения власти, как правило, более формализованы, высказываются не от имени конкретных лиц, а от имен должностей, сопровождаются многочисленными оговорками, условиями и ограничениями, а потому выглядят ответственными и обоснованными. Суждения журналистов отличаются широкой гласностью. Журналисты судят обо всем и доносят суждения до всех. Более того, часто они обязаны судить ex profession, особенно литературные и художественные критики, но и все прочие слишком часто подменяют изложение фактов и анализ частным суждением. При этом они, как и частные лица, не несут ответственности, иногда журналистов привлекают за искажение фактов, но невозможно заставить их отвечать за суждения.
Власть суждения и осуждения – еще одно свойство «четвертой власти». Она действительно власть, поскольку – если не целиком, то частично, отняла от власти как таковой возможность судить и осуждать, в том числе и самое номинальную власть. Именно в этом, а также в праве задавать вопросы и получать ответы состоит ее сила, а не в «контроле за властью», как наивно предполагают некоторые представители СМИ.
Американский исследователь Хью Данкан, пишет о том, что « величайшая революция двадцатого века имела место именно в коммуникации, средствах, с помощью которых власть предержащие создают и контролируют образы или наименования, и легитимизируют тем самым свою власть…»[Duncan 1968:53]. Идеологии являются символическими формами, они есть наименования, и тот, кто создает и контролирует эти имена, контролирует наши жизни. Любой «справочник революционера» говорит о том, что первым шагом в захвате власти является приобретение контроля над символами власти и средствами коммуникации. «Мы можем взять власть силой, однако наше поведение определяется именно образами, используемыми в повседневной коммуникации, и тот, кто контролирует создание этих образов, контролирует общество» [Там же].
В современную эпоху информация стала решающим стратегическим фактором во всех сферах жизни человека. Новые информационные технологии вносят радикальные изменения в существующую картину мира. По мнению исследователей, наша картина мира лишь на десять процентов состоит из знаний, основанных на собственном опыте. Все остальное мы знаем (или полагаем, что знаем) из книг, газет, радио - и телепередач. Такие средства массовой информации, как пресса, радиовещание, телевидение, реклама, Интернет, являются неотъемлемым компонентом социального бытия современного человека, основным способом его приобщения к событиям окружающего мира, посредником в формировании культуры.
Представляя интересы доминирующей культурной элиты общества, средства массовой коммуникации, таким образом, являются инструментом и объектом культурного доминирования, зеркалом тех идеологем, которые называются языком власти и репрезентуют характер и способы манипулирования общественным сознанием.
Литература
1. Апресян и насилие слова // Человек. 1997. № 5. С. 133–137
2. //Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1994 с. 616.
3. зык. Дискурс. Политика / Пер. с англ. и нем. Волгоград: Перемена, 1997. с. 139
4. асса и власть. М., 1997 528 с.
5. Клушина убеждения: интенциональные категории публицистического текста// Печатные СМИ Выпуск №1. 2008г.
6. грессия (так называемое «зло»). М.: Прогресс, Универс, 1994 с.272
7. Марков и аргументация // Речевое общение и аргументация. Вып. 1. СПб.: Экополис и культура, 1993. С. 76–85.
8. Шейгал политического дискурса: Монография / Ин-т языкознания РАН; Волгогр. гос. пед. ун-т. Волгоград: Перемена, 2000. - 368 с.
9. Duncan H. D. Symbols in society. New York: Oxford Press 1968 P. 33
10. Fairclough N. Language and Power. – London: Longman, 1989. - 259 p.
11. Fowler Language as social practice // Handbook of Discourse Analysis. Vol.4. London, 1985. P.61–83.
