УДК 811.161.1'42
КОГНИТИВНО-МЕНТАЛЬНЫЙ ПОДХОД
К ИЗУЧЕНИЮ ЛЕКСИЧЕСКОГО ПОВТОРА
(на материале юморесок М. Евдокимова)
Кафедра стилистики и риторики КемГУ
*****@***ru
Долгое время в лингвистике повтор полнозначной лексики (или лексический повтор) считали приемом концентрации внимания слушающего или следствием волнения говорящего. Определенный прорыв в изучении данного феномена возник с положением о том, что функционирование лексического повтора не сводится лишь к эмфатизации высказывания, а должно быть рассмотрено как прием суггестивного воздействия. При этом внимания не уделялось такой языковой сфере их использования, как текст юмористического содержания.
Исследование категории повтора в словесном творчестве приводит к выводу о более сложном функционально-смысловом характере данного явления, увеличивающего диапазон когнитивных проявлений. В текстах юмористических повтор должен быть рассмотрен как средство, способствующее достижению комического эффекта, а, следовательно, апеллирующее к когнитивной деятельности, «которая имеет дело с осмыслением человеческого опыта» [1]. При таком понимании лексический повтор проявляет себя не только в роли эмфатизатора сообщения, но и как более сложное явление. Например, «да пошел на дно и этими-то руками мне махашь-махашь на прощание-то, а пузыри пускашь-пускашь.. Не поймешь: то ли ты утонул, то ли со своими остался». В приведенном контексте подчеркивается абсурдность нахождения героя, необычная сторона произошедшего. Парные слова «махашь-махашь», «пускашь-пускашь» используются автором с целью передачи монотонности, однообразия действия; при этом обнаруживая комическое несоответствие между описываемой ситуацией (тонет человек), поведенческим стереотипом и характером действий в созданной картине мира. Отметим, что повтор слов со стяженными формами, приведенный выше, может быть рассмотрен и как средство ритмизации высказывания, проявляющееся на фонетическом и лексическом уровнях. Звуковая «необычность», вызванная сочетанием слов со стяженными формами, проявляющими просторечно-диалектный характер употребляемых глаголов, усиливает эмоциональное воздействие.
Для каламбурной функции повтора значимо контекстуальное окружение, позволяющее играть семантическими оттенками сквозь призму омонимии: «Ага, ложит и ложит, ложит и ложит. Када мышей, када просто ложит (про кота)». Итак, если в первом предложении длительный повтор лексемы «ложит» способствует передачи процессности, постоянности действия, то во втором - вставка контекстуальных единиц («када мышей, када просто») обнаруживает интенцию говорящего употребить в пределах минимального контекста омонимы, то есть семантически несближаемые лексемы. Появление такой противоречивости, если даже не парадоксальности, между знаком и содержанием, как правило, является фундаментальной основой создания каламбура. Таким образом, контекст помогает в реализации образно-смыслового потенциала слова, при этом накладывая определенные, зависящие от разных факторов ограничения. Дублирование слов в «правильном» речевом контексте, с учетом ритмико-интонационной организации сообщения, приводит к активизации необходимых для адресанта лексических значений в сознании слушающего. Превышающее норму дублирование компонентов сообщения, а именно просторечного варианта лексемы «ложить», «делает инертным сознание, так как вследствие ˝знакомости˝ образа исчезает острота его восприятия» [2], происходит регулирование ментальных установок реципиента.
Интересной представляется гипотеза о том, что лексический повтор реализует свою природу в организации смысловой целостности текста юмористического содержания, представляющего собой «источник возбуждения в нашем сознании многочисленных ассоциаций и когнитивных структур» [1]. Таким образом, повтор рассматривается как прием, помогающий удержать реципиента в рамках авторской речевой стратегии, посредством актуализации в сознании слушающего необходимых для достижения определенного эффекта, ассоциаций, ментальных миров. Следовательно, понимание текста юмористического выступления «как информационно самодостаточного речевого сообщения с ясно оформленным целеполаганием и ориентированного по своему замыслу на своего адресата» [1] предполагает когнитивно-дискурсивное изучение категории повтора, которое удовлетворяет стремлению к целостному осмыслению данного явления.
Особый интерес представляют случаи дублирования элементов сообщения, которые способствуют появлению смысловых сдвигов зачастую противоположного значения: «Шел из бани и все. Че там рассказывать-то. Никого не трогал. Я вообще всегда после бани никого не трогаю. Всегда. И главное отец тоже никогда никого не трогает после бани. Мы с ним на разных концах деревни живем: он на том конце никого не трогает, а я на этом. <…> Морда, морда красная. Ага, она у меня всегда после бани красная. Посмотрю на себя: весь, ну, не красный, а морда красная». В приведенном примере мы наблюдаем неоднократное употребление сочетания «после (из) бани», моделирующее в сознании интерпретатора определенный фрейм-сценарий «баня». Среди множества определений к пониманию такой когнитивной структуры, как фрейм, остановимся на следующем представлении - стереотипные ситуации, благодаря которым человек интерпретирует и познает действительность, творец которой автор юмористического выступления. С каждым фреймом связаны определенные ожидания, мысли о предполагаемом развертывании событий. Например, М. Минский указывает на то, что фрейм-рассказ предполагает некоторое количество вопросов, притом наиболее актуальными являются: В чем причина этого действия? Какова цель? Последствия? В соответствии с этим стоит заметить, что в рассмотренном нами примере в сценарных внутрифреймовых отношениях обнаруживается искажение хода событий, то есть в стереотипическую ситуацию вовлекаются необычные действия («Шел из бани.<…>.Никого не трогал»), провоцирующие изменение каузальной цепочки. Когнитивная деятельность реципиента направлена на поиск новых причинно-следственных связей, отличающихся от прототипичных, ведь для русского языкового сознания наиболее ожидаемым был бы процесс чаепития, сна или отдыха. Неоднократное функционирование языкового слота «красная морда», ориентированного как на фрейм «баня», так и на «алкоголь», предполагает трансформацию ментальной структуры, результатом которой является распознание импликатуры «пребывание в состоянии опьянения». При этом повтор языковых элементов с отрицанием («никого не трогаю(ет)») и вовсе «заставляет усомниться» адресата в истинности сообщаемого. Противопоставление звукового (грамматического) и логического реализует комическую парадоксальность данной ситуации, возникающую в сознании носителей языка.
Высокая эффективность этой модели комического воздействия обусловлена «силой человеческой мысли», реализованная в слове она не просто вызывает в сознании прежние восприятия, а «заставляет человека пользоваться сокровищами своего прошедшего» [3]. При этом распознание ментальных структур благодаря часто употребляемым комбинациям языковых слотов осуществляется с минимальными усилиями реципиента.
Литература
1. Кубрякова, Е. С. О тексте и критериях его определения // Текст. Структура и семантика. Т. 1. - М., 2001. - С. 74-81.
2. Чалмова, мотивированность производного слова в политическом дискурсе [Электронный ресурс] / Режим доступа: http://www. kls. ksu. ru/boduen/bodart_3.php? id=8&num=32000000
3. Потебня, и язык. // Потебня и миф. - М., 1989. - С. 127-128.
Научный руководитель – д-р филол. наук, профессор
