Родионов камнерезная.- Барна6.- 293 с.
ИВАН ЗЛОБИН — АРХИТЕКТОР
Появление нового начальника в Колывани отнюдь не означало, что последует крутой поворот к новым порядкам. Ход камнерезной машины, запущенной в начале века, определялся самим веком. Время задавало ей скорость, иногда доводя до одышки живой организм, иногда давая недолгий роздых. И все ж небезынтересно всмотреться, кто же включался теперь в ритм камнерезной работы, что за человек Иван Злобин? Ведь не с моря — с Дону он появился на Алтае.
Помните, в 1812 году ходил «к морю Байкал» для, поисков лазоревого камня Максим Афанасьевич Злобин? Иван Злобин — его сын. Готовясь в горные архитекторы, он два года посещал Императорскую Академию художеств.
Иван Максимович стал горным архитектором, пройдя с 1841 по 1852 год на алтайских заводах все ступени служебной лестницы. Как этапы продвижения к строительному мастерству, остались после Злобина в Локте и Змеиногорске административные здания, госпиталь на Зыряновском руднике, плавильня в Гурьевске. Да и в Барнауле та самая Знаменская церковь, где сейчас находится, краевой архив, тоже выстроена к 1856 году по проекту Злобина.
Он не собирался быть камнерезом. Судьба заставила. Новая работа не сулила никаких выгод. Однако не следует забывать, что Иван Максимович носил синий мундир горного офицера.
Одним словом, Злобин подчинился.
Деревянное водоналивное колесо Колыванской фабрики к приходу Злобина вращалось уже более полувека. Немного изменилось здесь со времен Стрижкова Филиппа Васильевича. Ни Вецель, ни Сунгуров тем более ничего нового в технику обработки камня не внесли. Появление надносных машин — заслуга Фролова. Злобин ясно понимал: без реконструкции фабрика будет часто прихрамывать. Но до переустройства машин в здании старой фабрики дело дошло лишь в 1859 году. А самое начало работы бывшего старшего архитектора оказалось не очень-то успешным.
Вышло так, что часть 1855 года фабрика работала вхолостую. Две порфировые тумбы под канделябры уходили в Петербург весной следующего года дорогой вроде бы накатанной. Но весенняя Кама подкинула сюрприз — барка с тумбами затонула и достать их было невозможно. Нет в том вины камнерезов и нового управляющего, а на душе все же неласковый груз — зря работали! Но это еще не главное. Тумбы можно повторить, как повторили несколько вещей после пожара в Зимнем. Куда сложнее было Ивану Злобину с новым заказом.
Вот и подошло время вспомнить манифест Александра I «О создании в Москве... церкви во имя Спасителя Христа». Храм заложен в 1837 году.
Через несколько десятков лет Александр Куприн будет издеваться над детищем архитектора Карла Тона. Храм строился по его проекту почти полвека. Писатель сравнит помпезное сооружение с разнаряженной провинциальной купчихой, растерянно застывшей в центре большого города. Те, кому воочию довелось видеть храм Христа Спасителя в Москве, думается, имели право упрекать архитектора в стилевой мешанине. Что-то усредненно византийско-романско-русское являло собой это мощное строение на Волхонке. Карл Тон волен был не скупиться на материалы, хотя деньги на строительство храма в кружку пожертвований собирала вся страна и не одно десятилетие, а почти четверть века. Это существенно меняет отношение к храму. Он построен на народные деньги — это во первых. Во вторых — построен в честь победы народной.
Колывань тоже опустила монеты в кружку пожертвований. А в 1855 году, когда дошло до отделки интерьеров храма, на фабрику поступил заказ из Кабинета: «Изготовить 18 колонн из ревневской яшмы для храма Христа Спасителя в Москве». Монетка пожертвования для камнереза — несколько дней работы. Восемнадцать колонн — годы.
Впрочем, Кабинет не торопил. Заказ растягивался на девять лет.
Теперь определимся с размерами колонн. Каждая с базой и капителью должна была иметь рост более 4 метров (5 аршин 11,5 вершка).
Начиная с 1857 года Колыванская фабрика выдает почти ежегодно по две, а то и по три колонны. Нет необходимости повторять, чего стоила одна только добыча заготовок. Даже при всей опытности, я бы сказал, мастерстве камнеломцев это более всего походило на каторгу.
Читаю «Книгу колыванских вещей». В 1862 году колонн изготовлено и доставлено уже двенадцать штук! Впереди—еще шесть. Но что-то после 1862 года они не упоминаются. Переиначили заказ? Или архитектор счел, что достаточно и двенадцати? Хорошо бы увидеть хотя бы одну из них. Увидеть вблизи то, чего не удалось в Петровском зале Эрмитажа. Там колонны стоят в глубине зала, а глубина отгорожена табличкой «За огражденье не входить».
Не увидел я тех колонн, что вырубали алтайские камнеломцы для московского храма. Много воды утекло с тех пор. Вот уже и плещется она на месте храма в открытом плавательном бассейне «Москва». Но, может быть, колонны уцелели, может быть, где-то в музее.
Озадачиваюсь, кто бы мог знать хоть что-то о судьбе моих землячек. Неужто они превратились в щебень. Не верится. Робко спрашиваю о них Чивилихина, надеясь, что автор «Памяти» что-нибудь слышал о судьбе алтайских камней в Москве.
— Нет, пожалуй, ничего о них не знаю,— отвечает Владимир Алексеевич.
Пауза в разговоре, и Чивилихин припоминает:
— Кто-то из моих спутников по поездке во Францию упоминал мельком, что видел капитель одной колонны снесенного храма в мастерской Нади Леже. А из чего была капитель — сказать не могу... Давно был разговор. Надо поискать в Донском монастыре. Там филиал музея архитектуры...
Так... Во Францию вдруг не отправишься. Да и вряд ли капитель была из ревневской яшмы.
И вот появляются в журнале «Наш Современник» «Письма из разных мест» Владимира Алексеевича Солоухина. В одном из них как раз о храме, меня интересующем. Впиваюсь глазами в строки. Увы!.. О нужном ни слова. Может быть, колонны показались Солоухину мелочью, не стоящей вниманья?.. При случае надо спросить.
Случай представился. Нет, не слышал даже о них Солоухин.
Других знатоков Москвы у меня нет. Но есть в Москве еще Музей русской архитектуры. Там должны знать.
...Хороший майский денек. Рядом — друг, поэт Валентин Устинов. Едем в Донской монастырь. Находим каждый свое. Другу повезло больше. Ему, кажется, нужна была полнокровная весна в центре огромного города и тишина. А мне удалось встретить заведующего филиалом Музея русской архитектуры. Он-то и сказал вполне авторитетно:
— Кроме нескольких барельефов с наружной части снесенного храма, в нашем музее нет ничего, что имело бы отношение к храму Христа Спасителя. Колонны из яшмы? Из ревневской? Я знаю этот камень, прекрасный материал! Но насчет колонн ничего сказать не могу. Не слышал о них...
Почти такой же ответ, с различными вариациями, прозвучал в институте истории и теории архитектуры.
Не пускаю слезы по снесенному храму. У меня нет собственного отношения к этому архитектурному "явлению. Я не архитектор. Прислушиваться к рыданьям дилетантов и подвывать им нет внутренней причины. Но это касается чисто архитектурной стороны дела.
Есть причина озадачиться горьким вопросом — неужели то, над чем работала целая шлифовальная фабрика и не один год, неужели колонны из яшмы погибли?
Не думали и не гадали колыванские камнерезы, какая судьба ждет их изделия.
Итак, я сожалею о пропаже камнерезной работы.
Но ведь в храме были и другие произведения прикладного и монументального искусства. Тот, кого интересует работа позолотчиков или резчиков по дереву, тоже сожалеет. Кого интересует роспись храма кисти Верещагина, тоже неравнодушен. И все вместе сожалеют об утрате своеобразного памятника победе русского народа в Отечественной войне 1812 года, воздвигнутого на народные деньги. Сожаления капелька по капельке, подобно пожертвованиям, собираются в один сосуд памяти. Жаль, что она не может материализовать утраченного.
Я почему-то был уверен, что колонны целы и невредимы. Я искал их в Донском монастыре, в музеях московского метро и Метростроя, но повезло мне совсем не там. Они нашлись на девятом этаже нового здания МГУ.
* * *
Колыванским камнерезам в середине прошлого века вообще везло на колонны. Еще был жив Карл Вецель, когда из Кабинета донеслось: «Может ли Колыванская фабрика добыть и изготовить колонны для царских врат в иконостасе Исаакиевского собора? Непременно из рев-невской яшмы. Сколько это будет стоить? Как долго будут они в работе?».
К вопросам присовокуплена была копия с чертежа Огюста Монферрана и размеры на ней проставлены — русские аршины и вершки написаны по-французски. Рост колонн — семь аршин.
Вецель ответить не успел. За одиннадцать дней его задавила желчно-тифозная горячка. Сунгуров сообщил в Барнаул, что в Ревневской каменоломне камней размером до семи аршин с поверхности не видать, а вглубь не разведано.
Колонны царских врат, в Исаакиевском соборе, как известно, сделаны из лазурита, точнее, покрыты: его плитками в технике русской мозаики.
Колывань на цельные семиаршинные стволы не потянула.
Однако это не остудило пыла кабинетских архитекторов и распорядителей. В 1859 году снова пришло письмо с вопросом, может ли Колывань сделать двадцать колонн из ревневской яшмы для золотой гостиной императрицы Марии Александровны в Зимнем дворце? Интерьер, когда-то разработанный Шрейбером, царицу не устраивал. Монарший взор взялся ублажить Штакеншнейдер. Он вычертил две разновидности колонн, и Мария Александровна их одобрила. Но заявка была с приписочкой: «Для Зимнего колонны делать, не оставляя, впрочем, работ по заказам для храма в Москве».
В это время фабрикой управлял уже Злобин. Отвечая, он делает небольшой экскурс в историю фабрики и напоминает, что в 1822 году в Ревневской каменоломне добыт огромный монолит. Был замысел вырезать из него фигуру тигра: полосчатая и волнистая яшма по своему рисунку как никакая другая подходила для этой затей! На глыбе оказалась трещина. Однако она не перечеркивала замыслов Злобина. Он хотел распилить весь блок на восемнадцать пластин и высечь из каждой колонну—для гостиной. Заметим — распилить! Как? Чем? Злобин - хотел заставить пилить камень маленькую речушку Логовую. Он предлагал построить плотину, установить водо-; действующее колесо и пилить крупные куски яшмы, не пуская в отходы дорогой материал.
Читаю эти письма Злобина и оглядываюсь на Филиппа Стрижкова. Да ведь это же его мысли, его мечтания — установить машины прямо под горой Ревнюхой!.. Злобин успел даже начать строительство филиала на Логовой...
Не сбылись ни стрижковские, ни злобииские желания.
Правда, о заказе для гостиной императрицы вспомнили через десять лет. К тому времени на фабрику были выделены дополнительные деньги, но и стоимость ее изделий взметнулась кверху. Дороговизна или какие-то дворцовые перемены повлияли на императрицу, но в «Книге колыванских вещей», а велась она Вплоть до 1889 года, больше ни единой колонны из ревневской яшмы после 1862 года не записано.
После 1862 года Колывань почувствовала на собственной шкуре все блага, обещанные царем, к титулу которого добавился лицемерный ярлык — «освободитель». Вялый ветерок раскрепощения подул на фабрике накануне реформы. Управление горного округа в Г859 году предложило Злобину использовать вольнонаемных рабочих. Так сказать, в виде опыта... Реформа витала в воздухе. Злобин решился. Предложил нескольким рабочим фабрики сделать одну' вазу. Оказалось; если платить вольнонаемным по 7—9 рублей в месяц, а: не по полтиннику, то при существующих ассигнованиях в 34000 рублей, утвержденных еще в 1838 году, фабрика не способна обеспечить работой весь штат камнерезов, камнеломцев и простых служителей. —
Реформа 1861 года, как никакая бухгалтерия, показала, на какой чудовищной эксплуатации камнерезов воздвигалось сияющее полировкой великолепие петербургских дворцов. Не зря оценщик международной выставки сравнивал, колыванские вазы с вещами, изготовленными в условиях рабовладельческого Рима. Есть общее и в том и в другом случае — подневольный труд.
И вот Колывань стала вольной. Не вся сразу.
приводит такие факты: «Через год после опубликования указа «свободой» мог воспользоваться только тот, кто работал беспорочно на предприятиях царя 25 лет. При освобождении они получали в дар от бывшего хозяина по одной десятине покоса. Прошел еще год, и на «свободу» были отпущены труженики, прослужившие без пороков 15 лет, они уже не получали ничего, кроме права называться горнозаводскими обывателями. И лишь 8 марта 1864 года в Колывани не осталось ни одного крепостного человека».
Ну, что, камнерезы! Вы свободны. Можете уходить на все четыре стороны. Сами себе хозяева. Можете в рудник, можете в хлебопашцы, можете...
Не смогли, хотя первое время и потянулись из поселка подводы, с нехитрым семейным скарбом. Потянулись так, что Злобин вынужден был принимать на, контрактных условиях алтайцев и казахов для работы в каменоломнях. Не смогли все, ушедшие из Колывани, определиться в другом деле. Их определило камнерезное ремесло. Мастера попали в такие ножницы, что и уходить было некуда, и фабрика не могла принять всех, нуждающихся в работе. Плюс ко всему заказы из Кабинета резко сократились. Достаточно вчитаться в страницы «Книги колыванских вещей», за 1864, 1865 годы и за десяток последующих лет, чтобы убедиться, что Колывань из мастера-монументалиста превратилась в курицу-несушку, из-под которой в Петербург поступают каменные пасхальные яйца.
Впрочем, не только яйца из яшмы и порфира идут в столицу, а еще и письменные приборы, в которые обмакивают перья кабинетские канцеляристы, переписывая набело витиеватые письма в Колывань о том, что крупных заказов не предвидится.
