*****@***ru
Новая книга об английском литературном быте
Зыкова быт и литературные нравы Англии в XVIII: искусство жизни в зеркале писем, дневников, мемуаров. М.: ИМЛИ РАН, 2013.
Монография посвящена анализу культурной ситуации, в которой жили и вторили английские писатели XVIII века, и тому жизненному выбору, который они осуществляли, творчески осмысляя свою судьбу. «“Быт и нравы” – традиционная тема культурологических исследований», – справедливо пишет автор (с. 3). В самом начале исследования автор упоминает , вероятно, потому, что именно он впервые затронул тему литературного быта[1].. Зыкова, опираясь, в частности, на положения и выводы упомянутого исследователя, пытается – и довольно успешно – проанализировать быт и нравы Англии целого столетия, такого насыщенного и сложного.
По мнению исследовательницы, «настоящий, некалендарный» XVIII век открывается в 1688 годом – годом так называемой «славной революции». Одна из главнейших черт эпохи Просвещения – обмирщение культуры, когда мнение писателя и философа становится более весомым, нежели слово священнослужителя. «Задача … монографии – проследить, как конкретно происходила … борьба (просветительской идеологии, противостоящей христианской, за господство – Е. С.) и постепенная эволюция представлений, моральных требований и идей в сознании английских литераторов на документальном материале их писем и дневников» (с. 10). В связи с проповеднической ролью английского писателя автор книги вспоминает высказывание, популярное в России середины XX века: «Поэт в России больше, чем поэт». . Таким образом, автор книги проводит параллель между учительской ролью литераторов в Англии эпохи Просвещения и в СССР. В рассматриваемую в рецензируемой книге эпоху для английских писателей одним из важнейших вопросов становится вопрос о соотношении жизни и творчества, так как «и то, и другое является творческим процессом» (с. 9). Зыкова подробно анализирует, например, письма Аддисона, утверждая, что письмо «является естественным и непосредственным выразителем моделей поведения, складывающихся у тех или иных слоёв общества в данную эпоху» (с. 11). В данном случае Зыкова следует за Л. Гинзбург, формулирующей цели и задачи своего собственного исследования[2] таким образом: «соотношение между концепцией личности, присущей данной эпохе и социальной среде, и художественным её изображением»[3]. От писателя ожидается, что он живёт в соответствии с теми нормами, которые отражает в своих писаниях. Зыкова отмечает, что, например, Аддисон был знаковой фигурой XVIII века, в частности, именно потому, что в глазах современников «он был образцом неразрывности слова и дела» (с. 54).
В главе первой («Кофейня, клуб, салон») рассматривается литературный быт эпохи, который представлен в истории наиболее известных кружков, клубов, салонов эпохи.
Следующие шесть глав посвящены отдельным писателям («Джозеф Аддисон: совершенный человек “августинской” эпохи»; «Александр Поуп: содержание биографии образцового поэта»; «Сэмюэль Ричардсон: романист в роли “отца семейства”»; Сэмюэль Джонсон: последний “августинец”»; «Лоренс Стерн: романист в роли сентиментального героя»; «Лорд Честертон: от “искусства жить” к “искусству” достигать успеха»). Именно на примере их писательских и человеческих судеб раскрываются литературные нравы эпохи на основе анализа многочисленных документов, показывающих отношение писателей к религии, творчеству и честолюбию, любви и дружбе, славе и богатству, деньгам и смерти, то, как они выстаивали собственную биографию».
Эпистолярное наследие, наряду с биографиями, автобиографиями, апологиями, мемуарами, дневниками, согласно результатам Зыковой, даёт богатейший материал для анализа эпохи. Богатейший и разнообразнейший корпус писем привлекает исследовательница при анализе жизни и творчества таких литераторов, как А. Поуп, С. Ричардсон, Ф. Честерфилд, Д. Аддисон. Этот жанр быт настолько любим и популярен, что XVIII век создал даже гибридную разновидность жанра – дневник в письмах (letter-journal), в качестве примера коего в книге рассматривается «Дневник для Стеллы» Свифта (с. 29, 84, 113, 186). С другой стороны, Ричардсон «перенёс содержание исповедального дневника в форму дружеского письма…» (с. 113) – таким образом, мы и в данном случае имеем дело с взаимопроникновением жанров. «Письмо чрезвычайно интересно для нас как бытовой документ, который содержит в себе моменты осмысления, структурирования жизненного опыта человека, осуществляемые повседневно, в потоке своего существования» (с. 11) – именно это основное положение рассматриваемой работы основано на указанном исследовании Гинзбург. В «человеческих документах», говоря словами Гинзбург, таких, как письма, дневники, исповеди, эстетическое начало присутствует с большей или меньшей степенью осознанности. Рассматривая переписку Поупа, автор рецензируемого исследования отмечает, что переписка этого литератора была опубликована ещё при жизни автора – было одно «пиратское» издание и одно издание, подготовленное самим автором. Поуп рассчитывал, что именно по его переписке его современники будут судить о нём как о человеке. Думается, Зыкова обращает внимание на этот аспект, следуя положению Гинзбург: «Эстетическая преднамеренность может достигнуть того предела, когда письма, дневники становятся явной литературой, рассчитанной на читателей – иногда посмертных, иногда и прижизненных». Таким образом, письма Поупа правомерно рассматривать не только как документалистику, но и как собственно литературу, так как налицо установка на публичность. Английский писатель в своих письмах осознанно строит свой образ – Зыкова анализирует его письма, используя методику Гинзбург, применённую ей к анализу эпистолярного творчества Бакунина.
Особый разговор в книге – письма Честерфилда. Кратко характеризуются его письма из Кембриджа, из европейского путешествия, но подробно анализируются, как и следовало ожидать, «Письма к сыну» (с. 201 – 212). Зыкова подробно перечисляет основные положения знаменитого произведения и приходит к тем же выводам, что и русский исследователь этого текста ”»[4] . Выводы эти состоят в том, что Честерфилд видел в сыне исключительно воплощение своих собственных надежд, никак не учитывая его склонностей и особенностей характера, что сын в конечном итоге вёл свою жизнь, скрываемую от отца, по своему разумению, что система воспитания Честерфилда по сути в данном конкретном случае провалилась. Однако вместе с тем Зыкова указывает на то, что письма приобрели реальное культурное значение, так как в них отразились новые, просветительские и антиклассицистические тенденции (с. 212). Зыкова вписывает «Письма к сыну» в традицию трактатов о правилах поведения – упоминаются «Государь» Макиавелли (цель оправдывает средства), «Книга о придворном» (1528) Кастильоне, «Достойный человек, или искусство нравиться при дворе» (1630) Н. Фаре (как понравится в неидеальном обществе). И вновь – ссылка на русского исследователя [5], проанализировавшего этот специфический жанр европейской литературы, находящийся, по сути, на пересечении самых разных жанровых образований.
Рассматривает Зыкова и иные документальные жанры. Так, объектом её пристального интереса становятся «Мемуары о жизни и семействе преподобного м-ра Стерна», созданные писателем для дочери Лидии (см. с. 168 и далее). Стерн описывает своего отца – доброго, мягкого человека, своё обучение в университете, принятие сана в 1737 году, получение прихода, участие в полемике «Йоркширского газетчика» по поводу «земельного вопроса», историю своей женитьбы, дружбу с Джоном Холлом-Стивенсоном. Повествование «Мемуаров…» выдержано в стиле сентиментализма. Рассматриваются также такие тексты Свифта, как «Дневник для Стеллы» и «Дневник для Элизы», который «проникнут сентиментальной мечтательностью» (с. 186) и отличающийся от «Дневника для Стеллы» полным отсутствием бытовых подробностей и сосредоточенностью исключительно на чувствах автора. Отдельного разговора заслужили биографии Джонсона – «Жизнеописание Сэмюэля Джонсона» сэра Джона Холпкинса, музыковеда, и «Жизнеописание Джонсона» Джеймса Босуэлла, друга Джонсона, написанное на основании дневниковых записей разговоров с Джонсоном. «Для последующих поколений биография Босуэлла во многом затмила собственное литературные труды Джонсона» (с. 160). Отметим, что Гинзбург подробнее всего анализирует письма и мемуары, Зыкова же более обстоятельно, нежели Гинзбург, рассматривает дневники и жизнеописания.
В заключении автор рецензируемого исследования приходит к неожиданному выводу, что «ментальность ведущих английских литераторов XVIII века неразрывно связана с предшествующей культурной традицией и далеко не во всём ещё стала собственно просветительской» (с. 218). Так, в мировосприятии литераторов «августинского» типа сохраняют свою силу классицистические черты (с. 219), они осознают себя также христианами, хотя и понимали религиозный долг весьма по-разному. Однако при этом отмечается, что «[к] концу века Джонсон со своей твёрдой англиканской верой оставался в культурной среде в явном меньшинстве…» (с. 154). Так что отход от Христианства в культурной среде, увы, налицо.
На наш взгляд, перед нами интереснейшее исследование английской литературы сложного XVIII века, построенное на комплексном анализе документальной литературы – в первую очередь эпистолярной и мемуарно-дневниковой, предлагающее картину литературных нравов и индивидуальных судеб писателей. Отметим, что ранее исследовательница выпустила книгу о жанре пасторали[6], и рецензируемую книгу автора можно рассматривать как продолжение плодотворного исследования английской словесности. Пожелаем же дальнейших научных свершений.
[1] См.: Эйхенбаум быт // О литературе. М., 1987. С. 428 – 436.
[2] психологической прозе. М., 1977.
[3] каз. соч. С. 9.
[4] См.: Алексеев и его «Письма к сыну» // Честерфилд. Письма к сыну. Максимы. Характеры. Л., 1971. Серия «Литературные памятники». С. 277 – 304.
[5] Андреев Кастильоне и жанр трактата о правилах поведения» (История литературы Италии. Том 2. Книга 2. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 137 – 156.
[6] Зыкова в английской литературе XVIII века». М.: ИМЛИ, Наследие, 1999.
