Возвращающийся Одиссей.
Матлахова Марина.
г. Саратов.
Поводом к написанию данной статьи послужило прочтение (в который раз) гомеровской Одиссеи. Извечный вопрос – почему хитрый итакиец так одержимо стремился Домой? – привел к размышлению о наших корнях, укорененности в культурных традициях, то есть о глубинных основах человеческого бытия.
Феномен «греческого чуда», на наш взгляд, сводится не только к исключительному динамизму этой цивилизации по сравнению с ее соседями, не только к удивительным по своей творческой энергетике интеллектуальным и художественным достижениям, но и к поразительному чувству Дома этого маленького народа. Как утверждал , с одной стороны, греки «никогда не были намертво привязаны к той земле, на которой они родились и выросли, тем более, что эта земля нередко становилась для них не матерью, а злой мачехой»[1]. С другой стороны, эллины никогда не забывали о своей родине, о Доме, и это чувство кровной связи с родиной (Домом) переживалось особенно остро и напряженно.[2] Сомнений нет в том, что для грека, в том числе и Одиссея, оплотом, центром притяжения выступал полис, воплощавший в себе все ценностные смыслы Дома. И каждый путешественник, от ремесленника-демиурга до царя Одиссея, аксиологему Дома видел в памяти предков, ценностях обще-жития, в служении Отечеству, милости богов. Таким образом, можно утверждать, что еще в античности дефиниция «Дом» стала формулироваться достаточно ясно. Впрочем, все традиционные общества, породившие великих мыслителей, героев и святых, брали свое начало в религиозных устоях, семейных истоках и родительском Доме. Расшатывание традиционного уклада послужило возникновению духовно-нравственной трансформации общества. Результатом культурных и социальных трансформаций стало изменению смыслового наполнения концепта «Дом».
Представляется актуальным выявить аксиологические основания «обретения Дома». «Обретение Дома» по сути один из способов культурно-исторической самоидентификации, позволяющий человеку определить свое место в социокультурном пространстве через базовые системы ценностей и связанные с ними традиции, символы и образцы. Среди них, на наш взгляд приоритетным является символ и образ Дома.
Проблема обретения Дома как культурного ориентира, процесс самоидентификации человека в рамках базовых, домашних, традиционных ценностей, интересовали А. Шюца. В центре внимания австрийского философа – феномен человека, возвращающегося Домой. Шюц прибегал к некой метафоре, описывая человека, возвращающегося Домой после долгого перерыва. Покинув отчий Дом по определенным обстоятельствам, человек утрачивает былую связь со своей семьей, Домом, окружением. Некоторое время находясь в иной социальной группе, он впитывает в себя новые знания и ценности, которые постепенно изменяют его. «Возвращающийся ожидает вернуться в окружение, где он уже был, о котором он имеет знание…, он надеется найти его в памяти»[3]. Речь идет о синдроме Одиссея, вернувшегося Домой и испытавшего шок от произошедших изменений. Такому Одиссею, сопоставляющему образцы «своего» и «чужого», угрожает потеря идентичности в том случае, если «свое» перестанет отвечать изменившейся ситуации и текущим потребностям. Таким образом, задача возвращающегося Домой состоит в сохранении и воссоздании базовых ценностей. Дом в этом контексте может выступать устойчивым стереотипом, упорядочивающим процесс идентификации, то есть, происходит «обретение Дома».
Принципы похожего рассмотрения проблемы возвращения домой встречаются и у петербуржского исследователя . Она подчеркивает изменение человека, вернувшегося из странствий, и вместе с тем изменение Дома – его обустройство и старение.[4]
Достойным внимания представляется и то, что подобные серьезные философские проблемы находят свое зримое воплощение в художественных образах. В этом контексте «Возвращение блудного сына» Харменса Ван Рейна Рембрандта является апофеозом обретения Дома. Библейская притча, озвученная красками великого голландца, приобрела особый смысл. Дом выступает здесь мировоззренческим основанием, фундаментом духовной действительности человека.
Эту же проблему укорененности в традициях, феноменологии Дома поднимал в своем творчестве в другую эпоху в другой стране еще один великий художник – художник слова : «Без своей Ясной Поляны я трудно могу себе представить Россию и мое отношение к ней. Без Ясной Поляны я, может быть, яснее увижу общие законы, необходимые для моего Отечества, но я не буду до пристрастия любить его. Хорошо ли, дурно ли, но я не знаю другого чувства родины».[5]
Вообще в русском художественном творчестве образ Дома является одной из важных аксиологем, формирующих национальную картину мира. У череда поэтических образов Дома заставляет обращать внимание на традиции и ценности российской истории и культуры, служащими основаниями культурной идентификации в рамках нации.
Реальная же российская история актуализировала тему Дома, его потерю/обретение в XX веке, в период грандиозных социальных потрясений, когда устоявшийся уклад, миромоделирующий порядок подвергся опустошительному разрушению. Дом как жизненное пространство человека, семья, Отечество подверглись трансформации. Традиционные ценности были пересмотрены и приспосабливались к новой реальности, теряя прежние знакомые понятные ориентиры. Знаменитые коммуналки как форма коллективного проживания были ни чем иным, как предельно рационализированной системой оппозиций, иерархий, запретов и предписаний. Здесь границы «своего» и «чужого» были также предельно размыты. Коммунальная квартира как квинтэссенция советской повседневности находила свое отображение в художественном творчестве у М. Зощенко, М. Булгакова, И. Ильфа, Е. Петрова. Есть основания утверждать, что коммунальный способ проживания порождал особый тип сознания, советского и коммунального. По сути, проживание в коммуналках являлось формой лишения Дома, принудительным, казарменным способом существования. Однако, жажда обретения Дома было выражена и в это время. Отсюда стремление к получению отдельного жилья, выступающего символом оседлости, укорененности, стабильности. Отождествляя себя с Домом, человек делал свою жизнь упорядоченной, понятной и предсказуемой. Таким образом, Дом выступает точкой системы координат «который мы приписываем миру, чтобы найти свое место в нем»[6].
В рамках настоящих тезисов представляется проблематичным подвергнуть более подробному анализу трансформацию концепта Дом в современной эпохе. Заметим лишь, что она породила маргинальные представления о Доме. Авторы обозначают подобные образы: дом-притон, дом-вокзал, дом-проходной двор и т. д.[7] Некоторые исследователи констатируют разрушение смысла Дома в человеческой жизни, связывая происходящие метаморфозы с эпохой постмодернизма.[8] Наряду с процессами разрушения смысла Дома в недавнем прошлом, существует тенденция «собирания камней». Яркими свидетелями подобных процессов выступают зрелищные телевизионные программы, глянцевые журналы, а также образовательные программы, предлагаемые в разноуровневых образовательных учреждениях (история Дома, история интерьера, история повседневности и т. д.). То есть налицо стремление воссоздания базовых ценностей, предопределенных традицией культурного развития: память предков, осознание ценности и необходимости обще-жития, служение Отечеству, нравственные религиозные устои. Продолжают оставаться актуальными поиски ответов на вопросы: «кто мы?», «куда идем?» (античное «quo vadis?»). Вспомним Одиссея:
Дома я! Это я сам! Претерпевши несчетные беды,
Я на двадцатом году воротился в родимую землю.
Так возвращаемся Домой?
[1] Андреев свободы и гармонии. СПб., 1999. С.47.
[2] Гомер. Одиссея. Песнь V. 220.
[3] озвращающийся домой / Мир, светящийся смыслом. М.,2004. С.550.
[4] . Метафора дома // Социальное воображение. Материалы научной конференции. СПб., 2000. С.37.
[5] Опульская великого восхождения / Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы. М.,1983. С.13.
[6] ам же. С.550.
[7] бретение дома / Введение в христианскую психологию: размышления священника-психолога. М.,1994.С. 42.
[8] . Метафора дома // Социальное воображение. Материалы научной конференции. СПб., 2000. С.37.
