Скучный день

Скучный день

Сразу после полудня в наш трактир пришел какой-то парень, молодой такой. Никто понятия не имел, кто он и откуда. Он сразу сел за стол, прямо под пневматическим двигателем, и заказал три десятка сигарет и пиво. Потом он открыл книжку и с той минуты только и делал, что читал, пил и курил. Пальцы у него были совершенно желтыми, видимо, оттого, что он ждал, пока окурок не начинал обжигаться. Тогда, нащупав на скатерти новую сигарету, он прикуривал от бычка, и продолжал дымить. Но ни на секунду он отрывал глаз от текста.

Тогда на него еще никто не обращал внимания, ведь все собирались на футбол, и в трактире было полно болельщиков. Разодетые и нарядные, они смеялись и были полны надежды, что их команда выиграет. Они все время распрямляли плечи, как будто поправляя неудобное пальто, выпячивали грудь и щегольски клали руку в карман. А когда они пили пиво у стойки, до посинения спорили, каким будет финальный счет – четыре один или пять один в пользу их команды.

Потом они высыпали из трактира, смеялись и шагали по нашей улочке, и уже издалека было сразу понятно, что они отправляются на футбол. Так они шли, а на углу, у кинотеатра, обернулись и помахали стеклянным дверям, за которыми виднелись две кивающие головы. Первая – это было старик Юпа, которому врач запретил футбол, потому что его на стадионе уже дважды хватил удар, а вторая принадлежала трактирщику – он остался, потому что собственно был трактирщиком. Болельщики снова оборачивались и делали знаки, мол, держите за нас кулаки, а сверху над их лицами тянулась вывеска «В ВОСКРЕСЕНЬЕ НЕ ХОРОНЯТ» – программа кино в нашем квартале. Но эта надпись, если смотреть через стеклянные двери трактира, выглядела иначе – «В ВОСКРЕСЕНЬЕ ХОРОНЯТ», – так как угол дома, выступавший немного вперед на улицу, как раз и закрывал это «НЕ». А болельщики весело шагали, по их лицам каждый мог видеть, что победа не за горами, и вот их фигуры к концу улицы стали совсем уже маленькими.

На трамвай они не успели, мы видели, как проплыли мимо три красных полосы – три уезжающих вагона. И болельщики напоследок обернулись, еще раз помахали… а потом повернули на дорогу к трамвайной остановке…

В три часа трактирщик нажал кнопку на раздаточной коробке, и над парнем, который все еще читал, негромко загудел пневматический мотор и загорелась красная лампочка. Он нарочно бросил на пол треснувшую пивную кружку – грохот был ужасный, но тот по-прежнему не отвлекался и даже улыбался. Трактирщик помахал у него перед глазами, уставившимися в книгу, тем не менее лицо парня блаженно светилось. «Он не видит, не слышит, курит девятнадцатую сигарету, и я несу ему пятое пиво, – заметил трактирщик. – Я умираю от любопытства, когда же он отправится туда, где написано "М". Ну и молодежь пошла, да?» А старик Юпа, сидевший у другой стены, напротив того парня, только махнул рукой и покачал головой, мол, что тут говорить.

И тут пришел гость, которого здесь тоже еще прежде не видели. Чуть сгорбленный, седой, и в руках он нес кастрюлю с квашеной капустой. Подумать только, кастрюля с квашеной капустой, да еще в воскресенье! Он попросил пиво, поставил посудину перед собой, может, чтобы не забыть ее, и сидел там, потирая руки и поглядывая через стеклянную дверь на улицу.

Старик Юпа не выдержал: «Что за молодежь, тьфу-ты! Только вот что же этот прохвост читает? Наверняка какая-нибудь порнография… или ужастик! Да, точно, ужастик! Какой-нибудь детектив с Клифтоном или Томом Шарком! А может с Греем или Ником Картером? Но что за равнодушие! Все на футболе, а сударь тут книгой наслаждается. Тьфу-ты!» И он посмотрел на читающего с отвращением, как и трактирщик.

Вообще это был очень красивый парень, на нем был такой свитер, какой может связать разве что мама или влюбленная девушка, такой весит килограмм десять. А на шее – аккуратно повязанный красный платок, какие раньше носили каменщики или деревенские музыканты, с маленьким узелочком, так что парень выглядел как котенок на шоколадке. Сидел он, наклонив голову и выставляя напоказ свои блестящие черные волосы, будто он их намочил в коломази.

Теперь трактирщик нагнулся, немного присел и посмотрел ему снизу прямо в лицо. Наглядевшись, он выпрямился и сказал: «Держите меня! Этот обормот нюни распустил!» И показывал на парня, который продолжал курить, а слезы капали прямо на страницы, даже слышно было… кап-кап, кап-кап! Как пиво из крана.

Старик Юпа вышел из себя: «Ну и негодяй! И откуда у нас взяться футболистам! Такой здоровяк, а ревет как девчонка. Тьфу-ты!» – и смачно плюнул.

Гость, который пришел с кастрюлей, развел руками: «Ну да, а все оттого, что у нынешней молодежи нет никаких идеалов. Вот я в его возрасте уже играл за "Прагу"![1] Мерц, известный центрфорвард, погиб под Люблином, и вместо него выступал Карел Кожелуг, лучший центрфорвард всех времен. Тренер Джонни Дик мне сказал: "Будешь левым инсайдом". Так я, хоть и был правым крайним нападающим, первый свой матч за этот клуб провел как полусредний. А потом как-то при встрече Джонни Дик мне уже издалека машет телеграммой и кричит: "Повезло тебе, правый крайний пал у Городенки", – так я вернулся на свою позицию».

Гость посмотрел на старого Юпу, считавшегося в нашем трактире специалистом по футболу. Тот поинтересовался: «Так значит, вы знали Джимми?» А гость отвечает: «Вы о том, который играл с Кухинькой в защите? Знал. Но Джимми – это имя. А какая у него была фамилия?»

Тут наступила полная тишина и старик Юпа замер. Гость ухмыльнулся и сказал: «Конечно, откуда вам это знать? Звали его Джимми Отавей, англичанин, играл он потрясающе». Старик Юпа затрясся: «А что Канхойзер?» На это гость с невероятным презрением махнул рукой. «При чем тут Канхойзер? Он пришел в "Прагу" только в двадцать четвертом!»

Парень нащупал сигарету, прикурил от бычка и замахал с желтыми пальцами – видимо, обжегся, – но продолжал читать. И тут он захохотал, как пересмешник, прямо-таки надрывался. Старик Юпа вскочил, ударил кулаком прямо рядом с книжкой и закричал: «Ну ты, нахал, я не позволю над собой издеваться!» И направился к своему месту. Но парня так воодушевило прочтенное, что он аж вспотел и вытер лоб, потом он развязал платок, расстегнул свитер. Ему настолько нравилась книга, что у него аж руки чесались, и он не придумал ничего другого, как со всей силы врезать по столу, так что на нем все подскочило. А трактирщик, который нес ему очередное пиво, завыл ему в ухо: «Ты, скотина, ты тут не один! Так будешь делать на пастбище!»

Но парень продолжал читать и хохотать, не глядя взял у трактирщика из руки кружку и с невероятным удовольствием стал пить, но при этом он не отрывал глаз от строчки. Трактирщик всплеснул руками: «Шестое пиво, двадцать первая сигарета. Ну и молодежь, что тут скажешь! Господи, да будь это мой сын, я б у него вырвал сигарету изо рта вместе с подбородком!» – кричал он и сам на себе показывал, как сдирает у того парня половину лица. Потом он продолжал: «Но можно ли из педагогических соображений такому вот врезать? Ведь этот бандит заявит в полицию!»

В завершение тирады наш трактирщик нажал кнопку от пневматического мотора и красная лампочка погасла.

Старик Юпа пришел в себя и заискивающим голосом спросил: «Простите, но вот разбирающиеся в футболе, говорят, что за "Реал" мог бы играть разве что только Бицан на вершине своей славы». Гость отодвинул от себя кастрюлю и воскликнул: «Куда там! Бицан как центрфорвард – так себе. Единственный игрок, достойный "Реала" это Карел Кожелуг, он чувствовал командную игру. А почему? Так ведь я у него был правым крайним». Сказав свое слово, он придвинул кастрюлю, набрал кончиками пальцев немного квашеной капусты, поднял этот букетик надо головой, открыл рот и отправил его туда. Потом, похрустывая, предлагал: «Угощайтесь! Это полезно». Но старик Юпа скривился, мол, все что угодно, только не это, иначе его точно вырвет. А за столом он выглядел таким маленьким, весь съежился, бедняжка.

А парень, который все время читал, вдруг встал, никто бы и не подумал, что он такой верзила, он бы мог с мостовой достать до второго этажа. Он поднял книжку, и так изящно держал ее в пальцах, будто всю жизнь только это и делал. Аристократическим движением отодвинул стул и, встав посреди зала, продолжал читать, такой интересной была страница. А потом он направился, не поднимая глаз, к дверям в задней части трактира, где была нарисована стрелка и два нуля. Он открыл ее и преспокойно шел дальше, будто бы все тут уже знал, шагал через наш бывший клуб, где прежде даже была витрина с флагами и кубком с тех времен, когда на периферии еще достойно играли в футбол, но теперь там хранились штабеля коробок с пивом и газировкой.

«Ну и фрукт», – показал трактирщик на закрывшуюся дверь. И тут из бывшего клуба раздался грохот, дребезжание и постепенно стихающий звон бутылок. Трактирщик распахнул дверь, чтобы все это видели… Парень шагал и задевал пустые бутылки, но продолжал чтение… потом нащупал ручку и направился к писсуару. Трактирщик пошел туда на цыпочках, приоткрыл дверь и некоторое время стоял и смотрел. Закрыв ее, он вернулся обратно в клуб, подошел и горестно отметил: «Жуткое зрелище! Этот бесстыдник справляет малую нужду, в другой руке у него книжка, и при этом читает! А на нижней губе у него висит сигарета! Такого я еще не видал! Тридцать лет уже тут работаю, но это вот впервые. Не знаю, не знаю, но это поколение нам еще покажет», – предсказывал трактирщик, качая головой.

Старик Юпа поинтересовался, будто сомневаясь: «А вы вообще играли в международных матчах?» И гость ответил: «Не раз. Вот в Стокгольме мне показали, где раки зимуют. Получаю я прекрасный пас, закрываю глаза и веду мяч. А шведский центрхав меня бутсой – ну и все! Кухинька мне потом в больнице говорил: "Все произошло молниеносно, и три раза хрустнуло". Но ногу мне не сломали, только мениск сорвали… Ну и колено было! Хорошо еще, что в Праге для таких дел был специалист… Джонни Медден».

Тут вернулся парень, он читал и курил, щегольски рисовал сигаретой в воздухе что-то наподобие скрипичного ключа, прислонился к дверному косяку и, опершись носком в пол, поставил ногу совершенно вертикально… потом он пошел, замер посреди зала и морщил лоб, изрядно испугался того, что прочел… покачал головой и опять у него потекли слезы градом, так что несколько капель попало старику Юпе на руку. Тот вскочил и закричал: «Нечего тут надо мной реветь!» А парень пошел, качая головой, и чуть ли не упал на свою скамейку.

Старик Юпа заскрипел глазами и набросился на собеседника: «Это неслыханно! Чтоб Джонни Медден лечил колени! Он ведь был тренером "Славии"!» Сказав это, он глянул на трактирщика, который засмеялся. А гость, уже готовый проглотить очередную порцию квашеной капусты, поднял голову, бросил капусту обратно в кастрюлю и отрезал: «Много вы знаете! Джонни Медден разбирался в вывихнутых лодыжках что-надо. Все пражские балерины к нему ходили. Когда меня привезли, он как раз занимался одной из этих красоток, и говорит мне: "Не дрейфь, будешь в полном порядке". И продолжал массировать танцовщицу… Джонни Медден. Конечно, и "Славию" тоже он тренировал», – отметил гость и поднял немного квашеной капусты, запрокинул голову и отправил ее в рот.

Старик Юпа, считавшийся в нашем трактире главным экспертом по футболу, сидел растерянный, поглаживал свою бритую голову, будто бы сам себя жалел и думал – малыш, малыш. И действительно, с тех пор, как пришел тот гость, он становился все меньше, у него уже шеи не было, только голова сидела между плечами.

Трактирщик спас положение. Он нажал кнопку на раздаточной коробке и снова загорелась красная лампочка и зажужжал пневматический мотор. Трактирщик заговорил: «Хотел бы я знать, откуда у этих бездельников деньги? Для меня пятак в свое время был как целое состояние!» Тут вмешался и старик Юпа: «Да он все равно попадет в колонию. Поглядите-ка на него. В самый разгар дня, когда "Спарта" борется за место в лиге, сударь изволит тут рассиживаться, пьяненький, курит одну сигарету за другой… Как такой мерзавец может кончить? В тюряге. Прибьет какую-нибудь торговку».

Тут парень закричал: «Эй, кабатчик!» И продолжал читать, курить и одновременно сделал знак рукой, а потом потер подушечками двух пальцев, мол, буду платить. И указал на край пивной подставки.

Трактирщик сказал: «Вы это видели? Вы это слышали? Уже боишься и слово сказать. Видел бы это Коменский!» И, качая головой, он подсчитал: «Семнадцать крон».

Парень вытащил из кармана горсть смятых купюр, примерно так, как тот другой гость набирал квашеную капусту, потом на ощупь выбрал две по десять крон, положил их на край стола таким движением, как когда пианист берет самые низкие звуки на рояле. Тут же он сделал знак рукой, мол, вот вам на чай, лишнее оставьте себе… и смял остальные деньги и засунул их в карман, как носовой платок. Но трактирщик положил бумажку в три кроны рядом с книгой и заявил: «Вот ваша сдача, я не хочу иметь проблем с полицией».

Все смотрели, как парень сперва затушил окурок в пепельнице, он это делал так обстоятельно, будто нажимал кнопку дверного звонка… потом он нащупал на скатерти сигарету, засунул ее в рот, достал спички, чиркнул… и зажег эти три кроны, потом прикурил от них… и продолжал читать и дымить, а горящей бумажкой махал, пока ему не начало жечь пальцы, только тогда он положил скрученную черную купюру на пепельницу, где она изящно лежала, как скомканный лист копирки. Парень положил лоб на указательный и большой пальцы, изображая памятник.

Трактирщик плюнул, наклонился и тихо сказал: «Для них нет ничего святого. Бабушка Немцовой за перышком через забор прыгала, а этот злодей сигарету от денег прикуривает! А ведь небось сам на это не заработал. Ну сколько ему может быть? Двадцать один? Но… что он будет делать в тридцать? Подожжет трактир…» – тихо закончил он.

Старик Юпа снова напрашивался: «Ну а что, например, Франтишек Свобода?» На это седовласый гость снисходительно ответил, как какому-нибудь маленькому мальчику: «А, Франци? Это был отличный бомбардир, настоящий танк. Но с Кожелугом его не сравнить. А как Франци забил второй гол Саморе? Тот до сих пор по ночам вскакивает в кровати, когда вспоминает ту бомбу, летящую из-за черты штрафной… Но Франци любил борьбу… если бы вы ходили на футбол, наверняка вспомнили бы его поединки с венграми… Клуб "Ференцварош"… Тураи, известный своей жесткой игрой, Тольди, стокилограммовый великан, злющий… а между ними как танк прет Свобода… но где тут командная игра? В ней знал толк только Карел Кожелуг. А почему? Так ведь я у него был правым крайним. Понимаете?» – спросил дедушка, который был не сильно старше Юпы. А тот от всех этих разговоров стал уже таким маленьким, что голова у него опустилась уже к самой кружке с пивом, и он наклонил ее просто пил.

На улице сияло солнце. Справа была синеватая тень, а крыши с противоположной стороны прогибались под грузом света. Вывеска, как сейчас говорят, реклама «В ВОСКРЕСЕНЬЕ ХОРОНЯТ», так та сверкала, потому что была написана светящейся краской. Как будто в наш трактир какие-то сорванцы разом принялись пускать зайчиков из сотни стеклышек. А в конце улицы, где ходит трамвай, и в окна было видно, как мало сейчас ездит людей… там, на главной улице было много народу, время от времени мелькали коляски. Тут парень, сидевший под пневматическим мотором, поднялся, от этого сияния на нем появились огромные полосы света, и читая он взял рукой с вешалки свое пальтецо, надел один рукав и так и стоял в этой нелепой позе, наклонившись, как пугало огородное, но от книжки глаз не отрывал.

Гость сам сосчитал, сколько он должен, положил деньги рядом с пивной подставкой и взял свою кастрюлю с квашеной капустой. Старик Юпа тоже встал, уцепился за нее, словно за спасательный круг, и воскликнул: «Так вы нам тут хотите сказать, что сейчас мы плохо играем в футбол?» И принялся трясти кастрюлю. Гость, стоявший напротив и также державший ее за ручки, тоже затряс ее, едва не оторвал Юпе руки, и говорит: «Не надо никаких финтов! Делаю я две петли, и уже все наши кричат: "Пасуй! Не то в воскресенье на скамейке будешь сидеть!" Скажем, Боровичка, техничный такой игрок… Но для команды? Или Кучера – он великолепен. Но вот Елинек – загнать себя готов. Так что, на мой взгляд, если по совести говорить, и я готов присягнуть на суде, что самый лучший футбол был… и лучший игрок всех времен – это Карел Кожелуг… а почему? Так ведь я у него был правым крайним», – сказал гость и выхватил кастрюлю из рук обессилевшего Юпы.

Он посмотрел на улицу, там на тротуаре, у витрины с киноафишами стояла красивая женщина, такая пышечка, все у нее было аппетитное, и она там читала. Тут гость пришел в восторг: «Люди, вот это баба! О боже, вот это баба! Ну и ну, что за баба! У нее есть потребности! Впрочем, сейчас уже мужиков не осталось, в наши дни мужики не понимают такой бабы… Ну и баба!» – он качал головой и видел в этой женской фигуре у витрины кинотеатра то, о чем говорил. Тут она повернулась и направилась прямо к нашему трактиру, она вертела сумочку в руке и сосала конфету, а одета она была, как хозяйка тира. Она уже почти вплотную подошла к стеклянным дверям, так что внутри стало темно… но потом повернула и показала свои прекрасные линии в профиль. Гость сказал: «Это мой идеал». И он вышел со своей кастрюлей и зашагал вслед за той женщиной, будто во сне.

Парень натянул и второй рукав, выплюнул бычок и втоптал его в пол, держал книжку обеими руками, потом высвободил одну, открыл стеклянную дверь, метнулся вправо и исчез из виду. Оставил дверь открытой и был таков.

Трактирщик отметил: «И ни гугу!» Он пошел закрыть дверь, но у него никак не получалось, так что он вышел и закричал парню вслед: «Во хулиган!» – а потом захлопнул за собой.

Раздалось дребезжание стекла и трактирщик оцепенел. «Юпа, – говорит, – я боюсь обернуться. Я там ничего не разбил?» Юпа замотал головой.

Так они продолжали сидеть, глядя через стеклянную дверь. Посреди нашей улицы начали собираться люди, они покупали билеты в кино. Старик Юпа засмотрелся на вывеску «В ВОСКРЕСЕНЬЕ НЕ ХОРОНЯТ», выкрашенную светящимися красками, и сплюнул. «Ну и дурацкое название, будем надеяться, что тут нет никакой мистической связи с нашей командой…» Трактирщик уже изрядно разнервничался, парень с книжкой никак ему тут не помог, так что он принялся чистить кружки щеткой и смотрел на свет, проверяя, чистые ли они… но это только для того, чтобы не пришлось ему первому увидеть, как на нашей улице появятся болельщики.

Потом старик Юпа воскликнул: «Идут уже!»

Первым на нашу улицу зашел пан Гурих, остальные завсегдатаи трактира за ним. И все они были какие-то съежившиеся, помятые, сгорбленные и усталые, словно они промокли и одежда облепила их тела. Под той вывеской «В ВОСКРЕСЕНЬЕ НЕ ХОРОНЯТ» Гурих сорвал с головы шляпу и швырнул ее на мостовую, а остальные принялись его утешать. Тут пан Гурих, видно, чтобы все видели, как он страдает, сдернул плащ, бросил его и принялся на нем прыгать.

Старик Юпа говорит: «Что-то мне это не нравится, видно, ничья от нас ушла!» А когда он увидел, что пан Гурих собирается взяться за ручку двери, он сам ему открыл, и тот ввалился в трактир, заковылял и свалился на скамейку, глаз его уставился в пустоту. Когда вошли остальные болельщики, они смотрели, что скажет пан Гурих. И тут он поднялся, снял и пиджак, кинул его на пол и выдал: «Всех одиннадцать на рудники, никакой им пощады!» – и показал пальцем туда, где, по его мнению, находится Яхимов.

Старик Юпа подошел к стеклянной двери и смотрел. Он даже не заметил, что теперь снова на нашу улицу вернулась та красотка, которая точно так же вертела сумочкой… а за ней, в трех метрах, как во сне, следовал крайний нападающий из «Праги» и неизменно держал в руках кастрюлю с капустой, как какой-нибудь лозоходец, ищущий воду прутом… Вот женщина повернула к кинотеатру, и кастрюля с квашеной капустой направилась за ней…

Так старик Юпа стоял у стеклянной двери, раскинув руки, словно Христос на распутье. А если бы кто-нибудь посмотрел сбоку, так увидел бы, как у него по лицу текут слезы. Но тут уже трактирщик стал разносить утешительный ликер…

[1] Здесь идет речь о Немецком футбольном клубе «Прага» – DFC Prag – Deutsche Fussball-Club Prag. [Прим. перев.]