Кандидат филологических наук, доцент
Волгоградского государственного университета
ЛИТЕРАТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ
В ПЬЕСЕ «ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР» Д. ЛИПСКЕРОВА
Поэтика и проблематика новейшей драмы, тенденции её развития, преемственность традиций вызывают интерес у многих исследователей (Б. Бугров, Н. Лейдерман, И. Канунникова, М. Громова, Л. Тютелова, Г. Заславский, Д. Дондурей и др.), но огромный материал, связанный с современной театральной практикой, нуждается в систематизации, а проблема драматургии конца XX – начала XXI веков как художественного целого находится на стадии осмысления. В этой связи одним из самых важных вопросов является вопрос о литературной традиции, источниках современной драмы. Классическая русская литература, точнее, классическая модель мира с её достаточно четкими нравственными ориентирами становится предметом художественного осмысления многих авторов [1;2]. Не менее значимы, на наш взгляд, для современной драматургии традиции европейского театра абсурда, драматургии ОБЭРИУ. Гибридно-цитатные персонажи, персонажи-симулякры, деперсонализация действующих лиц, игра культурными кодами, принадлежащими различным дискурсам, игра с актерами-исполнителями, игра со зрителем - вот те приемы театра абсурда, отмечаемые исследователями в пьесах Д. Пригова, В. Сорокина, Л. Петрушевской, Н. Коляды, Н. Садур, братьев Пресняковых, М. Курочкина.
Пытаясь определить своеобразие художественного метода Дмитрия Липскерова, критики включали его произведения в контекст постмодернизма («второй Пелевин»), магического реализма («русский Маркес») [4], а в связи с публикацией последних романов заговорили о «барочности», «бестиарности» [5]. В качестве липскеровских претекстов называют тексты Н. Гоголя, М. Салтыкова-Щедрина, А. Белова, Д. Хармса, В. Сорокина, Б. Акунина; Ф. Кафки, Г. Гессе, Мураками, У. Эко.
Пьесу «Юго-Западный ветер» (1989) отличают социально-нравственная проблематика, нетрадиционные способы организации действия с ориентацией на сознательную условность, диалог с классической традицией, реализующийся через поэтику абсурда, художественное пространство и время играют ключевую роль, создавая значимый для автора образ «другого мира».
Местом действия является дно реки Волги. В объемной авторской ремарке, предваряющей развитие действия, описывается затонувший баркас со следами человеческой цивилизации, на котором живут странные обитатели. На борту баркаса сохранилось полустершееся (иронично звучащее) название «Виктория». Условно-фантастическое место - «на дне» - интертекстуально явно соотносится с пьесой Максима Горького «На дне». Общим являются интерес к проблемам маргинальных персонажей, использование персонажа-катализатора конфликта, сообщающего о существовании «другой жизни», другого мира. У Горького глубина падения обитателей ночлежки обусловлена социально-нравственными причинами, у Липскерова попадание персонажей на дно реки жизни ни чем не мотивировано, но только в подобной ситуации, когда вырваться за пределы отведенного невозможно, они становятся способны обсуждать вечные проблемы бытия.
Автор создает условно-фантастическую абсурдную ситуацию смыслоутраты: утопленники не погибли, а наоборот, по непонятному для них стечению обстоятельств, выжили, оказались «на дне» и не знают, что им делать дальше, какой смысл в их не-умирании и не-жизни. Момент умирания каждый из них помнит, так он оказался порогом, ведущим из одного мира в другой. На дне происходит смешение, сближение эпох, культур. Обитатели собирают плоды цивилизации: телескоп, «разномастная посуда», одежда разных эпох – платье XVII века и большие мужские валенки на графине де Ронкороль [6,8].
Автор создает ситуацию остановки исторического времени, времени не-жизни и не-смерти. И лишь Графиня осознает это, остальные живут в своем ритме, в своем времени:
Варган. Я же говорил, что тебе бесполезно объяснять. Попроси Иосифа, чтобы он тебе курс Новейшей истории прочитал, может, быть, тогда что-нибудь поймешь! А мне недосуг с тобой время тратить.
Графиня. Время. Его много, много. Его уже невозможно тратить. Оно даже не течет,…оно застыло на веки вечные, и мы застыли вместе с ним…
Варган. Не мешай. Мне еще штук двадцать листовок нужно написать [6,14].
В едином контексте оказываются и литературные персонажи, и мифологические пресонажи, представители разных эпох. В результате реально-бытовое и условное (мифологическое) соединяются.
Вынужденные пребывать в абсурдной ситуации, существовать на дне реки, персонажи приобретают черты «абсурдного человека»: они задаются вопросами о смысле жизни, осознают нелепость своего существования, но при этом хранят верность ранее приобретенным жизненным установкам и социальной логике поведения, продолжают и в новых для них условиях действовать в соответствии со своим культурным кодом.
Так, Семён Варган в прошлой жизни был чекистом, должен был переправить саквояж с драгоценностями, но во время переправы провалился под лёд; «на дне» продолжает охранять «народное добро» и пишет бесконечные воззвания-листовки угнетенным, которые, в прочем, никуда не отправляет. Варган пытается доказать преимущества большевизма. Отшельника отца Ермолая затопило в пещере, но и «на дне» он сохраняет верность своим принципам, пытается приобщить к вере всех обитателей. Отец Ермолай вселяет надежду на спасение души через веру в бога. Портрет Иосифа, «молодого человека лет тридцати, в потертом пиджачке с накладными карманами, в длинном шарфике, обмотанном вокруг шеи, с печальными глазами за круглыми стеклами очков» [6,16], очевидно намекает на фото И. Бродского эпохи 1970-х годов, соотносится с образом типичного советского интеллигента; наш Иосиф служил в Гидрометцентре и случайно утонул, упав в реку с воздушного шара; теперь строит ракету, которая должна всех переправить на землю. Иосиф интеллигентно говорит о добре, вере, служении науке. Графиня де Ронкороль – персонаж-полумифический. Она прибыла из куртуазной эпохи XVII века: от любовной тоски бросилась в Сену, «а потом брела, брела и в Волгу забрела» [6,13], обросла чешуёй. Полурыба, полуженщина, она по-прежнему плетет любовные интриги. Катерина – героиня пьесы А. Островского – в соответствии с финалом пьесы бросилась в Волгу, но оказалась «на дне»; теперь сажает водоросли, плачет по постоянно прибывающим утопленникам и вновь оказывается в ситуации любовного треугольника, кончает жизнь самоубийством, осознанно всплывая вверх. Дуля – уголовник и мошенник эпохи 1980-х – был утоплен такими же уголовниками и теперь сеет смуту среди обитателей дна, лицемерит, убивает, обманом завладевает ракетой и покидает дно.
Образы персонажей психологически детерминированы, но при этом статичны, их поступки предсказуемы, типажи нарочито узнаваемы, так как автору важно подчеркнуть безуспешность попыток постичь суть взаимоотношений человека и действительности, обусловленных и принципиальной недоступностью этого знания для человека, и нежеланием услышать «другого».
Таким образом, одной из основных проблем пьесы становится проблема отчуждения человека, проблема автоматизма жизни.
Изображая пороговую ситуацию, автор отказывается от изображения порогового сознания, его персонажи не приходят к экзистенциальному мировосприятию, напротив, они более всего заняты социально-бытовыми реалиями, любовными перспективами своей жизни (Графиня и Катерина дерутся из-за мужчин; те, в свою очередь, о преимуществах и недостатках коммунизма, христианства, но, в конце концов, подстрекаемые мошенником Дулей начинают драться, подозревая друг друга и женщин в изменах (политических и любовных), что приводит к катастрофе, убийствам Варгана, Иосифа, смерти Катерины и Графини. Потрясенный произошедшим и перспективой полного одиночества отец Ермолай начинает истово молиться о благополучии и счастье всех живущих. Но автор снижает трагический пафос восприятия молитвы алогичным сюжетным поворотом: весь подводный мир неожиданно «заполняется криками «Да здравствует новый мир!», «Даёшь плодородные земли!» «Даёшь бессмертие!». Это простые смертные десантируются на дно реки Волги, воспользовавшись попутным юго-западным ветром. Их десятки, их сотни… молоткастые тени, серпастые контуры, мужественные голоса… Мечется отец Ермолай, размахивая крестом… Уходит свет.» [6,75]. Если в финале персонажам открывается иллюзорность их представлений друг о друге, то читатель очевидно должен прийти к мысли об иллюзорности осязаемого. Автор сатирически подчеркивает абсурдность социально-нравственных отношений современной его эпохи.
Общая смысловая направленность пьесы проявляется и в выборе двух эпиграфов: «Самое лучшее правительство не то, которое делает людей наиболее счастливыми, но то, которое делает счастливыми наибольшее число людей» (Дюкло), «Темнее всего – в предрассветный час» (Дизраэли). Перекличка эпиграфов с последней фразой заключительной ремарки создает композиционное и семантическое кольцо, формирующее образ бессмысленной, абсурдной реальности, в которой пребывает общество, утратившее традиционные ценности.
Проблематика, авторская позиция, способы абсурдизации (система персонажей, разрешение конфликта, интертекстальные переклички) позволяют определить пьесу как социально-философская драму.
Д. Липскеров в пьесе «Юго-Западный ветер» предпринял попытку осмысления российской действительности эпохи конца 1980-начала 1990-х годов через призму социально-философских исканий русской литературы ХIХ-ХХ веков; «идеи богоискательства, поиск выхода из неразрешимой ситуации, вера в «светлое будущее» заимствованы автором из произведений отечественных классиков» [3, 20]; вместе с тем художественные приемы их воплощения близки поэтике театра абсурда.
Литература
1. Васильева, развития русской драматургии конца XX века/ // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 8. Литературоведение. Журналистика. - Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2012. С. 96-101.
2. Васильева, Олега Богаева и проблемы современного драматургического языка/ // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 8. Литературоведение. Журналистика. - Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2013. С. 63-74.
3. Вдовиченко, контекст абсурда в художественном сознании России рубежа XX - XXI вв.: на материале творчества В. Пелевина, Д. Липскерова. Автореферат диссертации на соискание уч. степени кандидата культурологи / . Саранск, 2009. 21 с.
4. Владимирский, В. Между Маркесом и Пелевиным: [Рец. на кн.: одичи. М., 2002] //В. Владимирский //Питерbook - 2002. - № 5.
5. Давыдов, Липскерове, фантастике, реализме и некоторых других интересных вещах / Д. Давыдов. Режим доступа: http://textonly. ru/case/?issue=27&article=27968
6. Липскеров, для эмигрантов: пьесы / . – М.: АСТ: Астрель, 2007. – 334 с.
7. Пашкин, Д. Русский Танатос. Мортальное пространство и «магический реализм» Дмитрия Липскерова / Д. Пашкин. Онтологические прогулки. Режим доступа: http://www. topos. ru/article/642
