Эссе
Большой террор глазами Евгении Гинзбург
(На основании воспоминаний Е. Гинзбург "Крутой маршрут")
Вступление
В течение последних десятилетий трагедия большого террора замалчивалась, хотя не было семьи, которой бы не коснулась эта страшная мясорубка, в которой калечились судьбы и жизни людей. Спустя десятилетия, после XX съезда КПСС, после знаменитого доклада Хрущева «О культе личности» стало возможно появление статей, а после и книг, описывающих те события что называется от первого лица. Такими произведениями были повести Солженицына, «Колымские рассказы» В. Шаламова, «Беседы с портретами родителей» В. Сербского, а также «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург. Это далеко не полный перечень трудов, посвященных событиям того времени.
Прежде чем перейти к рассмотрению Большого террора, следует несколько слов сказать об авторе «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург. Была убежденной коммунисткой. Она была счастлива: у нее была семья: муж и трое детей, один из которых – Василий Аксёнов — стал писателем.
Мне трудно говорить об авторе, написавшей эту историю, пережившую все страдания и сумевшую остаться Человеком в той ужасной мясорубке 30-х годов, плавно перекочевавшей из 40-х в 50-е. Почти 20 лет лагерей, и всё это время быть на грани жизни, смерти, болезни и невидимой человеческой чумы бездушия, которая раковой опухолью заползла в гос. структуры неизвестного нам советского союза того периода. О той, некрасивой, гнилой и воняющей нечистотами стороне страны советов говорить не принято и в наше время, и, к сожалению, находятся даже сейчас люди, которые оправдывают убийства и мучения сотен тысяч соотечественников "во благо Родины" и с закрытыми ушами и глазами продолжают слепо верить во врагов народа, если эта беда каким-то чудом не затронула их дедов и семьи.
Что могу сказать об авторе и о главной героине в одном лице? То, что она - сильная женщина, сильная личность - сомневаться не приходится. Но очень большое значение в этом всём сыграло везение. На протяжении чтения книги это чувство не раз, и не два посещало меня. Евгении везло. Ей в нужное время попадались не плохие люди и ситуация в целом принимала оборот в 180 градусов даже в самых безнадёжных случаях. Как тут не поверить в Бога, даже в то время, пропитанное духом атеизма? И почему-то мне кажется, что Евгения верила. Очень верила. Возможно, и молилась так, как умела, не умеючи, но просто колеблясь от полного неверия до фанатичной надежды в лучшее.
Автором я восхищаюсь как Человеком. Читается книга легко, буквально проглатывается и уже никогда не оставит вас равнодушным. Нет здесь несостыковок, разрывов во времени, "воздушных ям" - всё изложено чётко, последовательно, усваивается материал на отлично. Хоть чем больше интерес, тем сильнее и страх, что человек реально пережил эти моменты. А ведь были и те, кому не повезло пережить, кто родился с другой судьбой и так и умер, не дожив до освобождения и последующей реабилитации, формулировка которой буквально взрывает мозг и сердце своей абсурдностью и адским цинизмом: "За отсутствием состава преступления..." Этими словами заканчивается роман-жизнь Евгении Гинзбург, но не заканчивается её история. Там есть и эпилог.
Я настоятельно рекомендую прочитать этот роман-боль, роман-смерть и роман-возрождение и восстание из мёртвых. «Драматическое повествование о восемнадцати годах тюрем, лагерей и ссылок потрясает своей беспощадной правдивостью, вызывает глубочайшее уважение к силе человеческого духа, который не сломили эти страшные испытания. «Крутой маршрут» – документ эпохи, ужасам которой больше не должно быть места в истории человечества»[1]. Такие книги необходимо читать. Это именно тот материал, который меняет сознание, и чуточку меняет нас самих - тех, кого миновал этот ужас дней давно минувших. Читать, чтобы знать и помнить. И очень большое достоинство книги в том, что не смотря на все жизненные трудные, порой смертельные ситуации, у вас не будет в конце болеть голова. Здесь есть место не только слезам, но и радости. Автор - большая молодец. Твёрдость духа. Твёрдость характера. Твёрдость жизни.
1. Объяснения Большого террора, которые давали его современники, в том числе жертвы
Гинзбург в своей книге «Крутой маршрут» рассказывает о волне арестов 1934-1937 годов, об этой слепой вакханалии, оргии террора, садизма, о возникновении в провинции своих маленьких Сталиных. «В 1933 году портреты Разумова (секретаря Казанского обкома партии) носили с песнопениями по городу, а на сельхозвыставке эти портреты были выполнены инициативными художниками из самых различных злаков — от овса до чечевицы»[2]. Это, конечно, трудно согласуется с утверждениями о том, что коммунистическая партия всегда была выразительницей интересов народа и боролась за социалистическую (то есть подлинную, а не буржуазную) демократию. Очень интересны портреты других коммунистов, Гинзбург говорит о них с симпатией, но против ее воли реалистические зарисовки оборачиваются обвинением против них. Муж Гинзбург — Аксенов, высокопоставленный партийный работник, член правительства, при виде массовых арестов лишь беспомощно лепечет: «Особый этап в развитии нашей партии. На партию не обижаются» (стр. 40-41). А о детях высоких партийных сановников, об «ответственных» детях, об удушающей атмосфере ханжества и высокомерия в кругах партийной элиты и сама Гинзбург говорит с отвращением. Коммунисты, привыкшие на своих закрытых собраниях решать все за народ и от имени народа, вершить судьбы народа в тайне от него самого, привыкшие к своей кастовой избранности, не могут отделаться от этой привычки и в тюрьме. «Аня маленькая» (описываемая Гинзбург с большой симпатией), возвращаясь после допросов «с посеревшими губами», рассказывает об издевательствах следователя и при этом шепчет Гинзбург: «Тш-ш-ш, Женя... Чтобы не слыхали беспартийные»[3]. То же самое отношение к беспартийным как к людям второго сорта, как к несмышленышам, недостойным знать всю правду, — и в арестантском вагоне во время пересылки. А к арестантам, принадлежавшим ранее к другим политическим партиям (собственно, в живых остались уже лишь члены бывших социалистических партий), - непримиримая ненависть. К социалистке-революционерке Дерковской, например, сидящей в одной тюремной камере с коммунистами, - отношение как к «классовому врагу», и при виде мучений несчастной старухи одна лишь мысль: «Жалости нельзя поддаваться» (стр. 113). Такое отношение чувствуется в словах самой Гинзбург, в предисловии к своей книге она говорит: «Я старалась все запомнить в надежде рассказать тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь меня слушать» (стр. 7). Оказывается, хорошие люди - это только коммунисты, и только коммунистам Гинзбург хочет рассказать правду о пережитом.
2. Кто становился жертвой Большого террора, как можно было попасть в число жертв
«В большинстве репрессивных операций, таких, например, как «ликвидация кулаков», начатая 30 июля 1937 года в рамках специальной операции по «ликвидации шпионов и диверсантов»; «ликвидация преступных элементов», начатая 12 сентября 1937 года; «депортация семей врагов народа» и т. д., шансы отдельных обывателей быть арестованными только потому, что органам надо было выполнить квоту, часто зависели от случая. Случайности могли носить «географический» характер (например, у лиц, живущих в приграничной полосе, шансов на арест было гораздо больше). Многое зависело также от особенностей биографии: в опасности находились те, кто был в той или иной степени связан с заграницей или имел иностранное происхождение; опасности подвергались и однофамильцы намеченных к аресту. В случае, если в списке число лиц было недостаточным, местные власти всегда умели найти выход и выполнить «норму»»[4]. «Всякий подозреваемый в «плохом» социальном происхождении был потенциальной жертвой. Уязвимы были также все те, кто жил в приграничной зоне или в той или иной степени имел контакты с иностранцами, были ли они военнопленными или родом из семей, эмигрировавших из СССР. Такие люди, а также радиолюбители, филателисты, эсперантисты имели шанс попасть под обвинение в шпионаже»[5].
Гинзбург в своей книге повествует о многолюдных собраниях, на которых всякий, кто осмеливался хоть чуть усомниться в мудрости партийного руководства, объявлялся сразу же «врагом народа», а всякий, кто испытывал сострадание к преследуемым, обвинялся в «гнилом либерализме»[6].
Евгения Гинзбург вспоминает, что после исключения из ВКП (б) чувствовала, что ее арестуют, это же понимали и близкие ей люди. Ее свекровь Авдотья Васильевна Аксенова, не раз говорила: «Убеги, спрячься в деревне, тебя не найдут»[7].
Не убежала, не спряталась. Да и что за глупости, в самом деле! Как могла бежать она, верный и преданный член партии большевиков, пусть даже из партии исключенный? Бежать от кого? От Партии? Свято была убеждена, знала, товарищи не допустят ошибки, разберутся, справедливость восторжествует. И много черных лагерных ночей прошло, прежде чем поняла, что была права не она, человек с высшим образованием, а ее домработница, простая деревенская женщина, не раз удивлявшаяся: «Ума - палата, а глупости - саратовская степь»[8].
Евгения Гинзбург рассказывает о судьбе знакомых из Университета - Юли Кареповой и Риммы Фаридовой. Римма была по национальности татарка, и палачам Большого террора нужно было выполнить план по группе националистов. Юля Карепова была осуждена по доносу профессора Слепкова. Гинзбург была просто поражена рассказу Юли. Гинзбург не могла понять, как такой обаятельный мужчина мог так поступить.
3. Этапы пути жертв - подготовка ареста, арест, следствие, суд, изолятор или лагерь
а) подготовка ареста.
Гинзбург пишет в первой части своей книги «Крутой маршрут», что все ее несчастья начались с ареста профессора Эльвова. Далее ей предъявили обвинение в том, что она якобы не разоблачила троцкистского контрабандиста Эльвова. Евгению уволили с работы. Все, недавние друзья и соратники по партии отвернулись от Евгении. Но Евгения решила добиваться справедливости до конца, ведь она твердо верила в справедливый суд партии. Она почти целый год прожила в Москве, обивая пороги Ильинки.
Евгению Гинзбург вызвал Емельян Ярославский, который обвинил ее в «пособничестве врагам народа»»[9].
Гинзбург исключили из партии.
б) арест.
Начальник секретно-политического отдела НКВД Веверс вызвал Гинзбург к себе, якобы расспросить об Эльвове еще раз.
Евгении Гинзбург в НКВД Веверс предъявил санкцию прокурора об аресте. Ее грубо обыскали и бросили в подвал, где она познакомилась с Ляма Шапель.
в) следствие.
Что касается предварительного следствия, то здесь применяли такие приемы, как запрещение спать в течение 8-ми суток, нецензурная брань, угрозы, голод и т. д. Следователи Ливанов и другие на допросах заставляет Евгению подписать признание о своей контрреволюционной деятельности в подпольной организации, возглавлявшейся Эльвовым. Женщина ничего не подписала, проявила стойкость, мужество и отвагу.
г) суд.
Формулировки обвинения Гинзбург в то время были трафаретными. В них изменялись лишь фамилии осуждаемых. Вот как описывает суд Гинзбург: «И вот пришел мой час. За столом военная коллегия Верховного суда. Трое военных. Сбоку секретарь. Перед ними — я. По сторонам от меня — два конвоира. В такой обстановке «широкой гласности» начинается «судебное следствие». Семь минут! Вся трагикомедия длится ровно семь минут, ни больше, ни меньше. К десяти годам тюремного заключения со строгой изоляцией и с поражением в правах на пять лет…»[10].
Следственные дела времени Большого террора — исторический источник российского тоталитаризма, свидетельство его беспощадности, тупой жестокости, отсутствия признания им каких-либо прав человека и человечности.
д) этапы.
После суда Гинзбург помещают в Пугачевскую башню. Они пишет: «В Пугачевской башне я пробыла только две недели, но это было тяжелое время. Особенно мучительно было ночью, когда очередь спать была не мне, а Анне, а мне надо было сидеть на краешке нар, у ее ног, борясь со сном»[11].
4. Способы получения признаний, проблема пыток
Методы, которые применяли палачи «Большого террора» были практически идентичны фашистским. Например, из книги узнаем, что побывавшая в гестапо немка Клара «уверяла, что орудия пыток, безусловно вывезены из гитлеровской Германии, тут не обошлось без освоения опыта: чувствуется единый стиль»[12]. Позже, в лагере, Катя Ротмистровская, увидев номер газеты «Правда» с полным текстом очередной речи Гитлера и с «весьма уважительными комментариями», а также с фотографией Молотова и Риббентропа, замечает: «Чудесный семейный портрет»[13]. Катю расстреливают за «антисоветскую агитацию» в бараке.
5. Отношение к террору и его жертвам со стороны обычных граждан
С поразительной достоверностью и правдивостью перед нами предстает образ одного человека – а за ним и образ растоптанного народа, который оказался игрушкой в руках тоталитаризма, стремившегося полностью подчинить себе жизни людей. Контроль над всеми сферами человеческой жизни, вплоть до контроля над мыслями – вот основная задача сталинского режима. Отсюда и ложные обвинения, и подстроенные судебные дела, и бесконечные убийства. НКВД вторгалась в жизнь человека, навсегда и необратимо разрушая ее привычный ход. Все начиналось с доносов: одно неосторожное слово, один нечаянный проступок, даже знакомство с неугодным власти человеком – об этом тут же узнавали, и судьба человека была предрешена.
«Большие многолюдные залы и аудитории превратились в исповедальни. Несмотря на то что отпущения грехов давались очень туго (наоборот, чаще всего покаянные выступления признавались «недостаточными»), все же поток «раскаяний» ширился с каждым днем. На любом собрании было свое дежурное блюдо. Каялись в неправильном понимании теории перманентной революции и в воздержании при голосовании оппозиционной платформы в 1923 году. В «отрыжке» великодержавного шовинизма и в недооценке второго пятилетнего плана. В знакомстве с какими-то грешниками и в увлечении театром Мейерхольда»[14].
«И еще много-много таких формул звучало под сводами общественных помещений. Печать тоже наводнилась раскаянными статьями. Самый неприкрытый заячий страх водил перьями многих «теоретиков»»[15].
6. Как менялись люди в условиях большого террора (жертвы и палачи)
"Крутой маршрут" - он и о нашей в жизни в целом. О том, что "не плюй в колодец", о пресловутых бумерангах, о добре и зле на уровне простых людей и гигантской системе, которой, опять же, управляют сами люди и создают её же. О человеческой правде, трусости, лицемерии, двуличии, предательстве и героизме. О выборе, который должен сделать каждый из нас. О человеческих слабостях. Примеры, которые приводятся в книге - это и есть жизнь. О следователе, который дразнил свою голодную заключённую колбасой, и потом сам попал за решётку умирать от голода и по немыслимым стечениям обстоятельств принимающий свой последний кусок хлеба из её же рук. О подруге, которая подписывает донос, чтобы самой не попасть за решётку, о враче-немце, который спасает русских от смерти. Много, очень много примеров.
Только попав в сложные, опасные и тяжёлые ситуации человек может полностью познать не только себя, но и других. Я очень люблю одно изречение: "В тяжёлые времена тебе придётся увидеть настоящие лица людей", но к нему я хочу сделать ремарочку: "И тебе придётся увидеть свое собственное лицо". Что ты за человек? Что ты выберешь? Спокойную (относительно) жизнь в трусости, но в спокойствии, если будет возможность ради этого предать и подставить другого, или ты выберешь тяжёлый, иногда даже смертельный путь, но, зато сохранишь в себе человечность? И большой вопрос - с каким выбором тебе будет жить тяжелее.
Каждый должен ответить себе на этот вопрос сам. Но всё же каждому я пожелаю никогда не стать лицом к лицу с этим выбором. Людей 30-х годов, чьи судьбы перемолола и выпотрошила адская НКВД-шная машина, мне искренне жаль. Кого-то убили полностью, в ком-то - уничтожили душу. И лишь единицы выжили и возродились, хотя отпечаток этой боли остался с ними на всю жизнь.
7. Судьба семей жертв Большого террора
«Семьи приговоренных или расстрелянных арестовывались»[16]. Детей помещали в детдома. «Элементы, на которые была направлена эта операция, относились к разнообразным социальным и общественно-политическим группам: рядом с раскулаченными и уголовными элементами фигурировали «элементы социально опасные», члены антисоветских партий, бывшие «царские чиновники», «белогвардейцы» и т. д. Эти ярлыки навешивали на любого подозрительного, принадлежал ли он к партии, был ли выходцем из интеллигенции или из народа. Что касается списков подозрительных, компетентные службы ОПТУ, потом НКВД имели достаточно времени, чтобы подготовить их и при необходимости пускать в ход. Приказ от 01.01.01 года давал местным руководителям право запросить в Москве разрешение на составление дополнительных списков»[17].
«С конца августа Политбюро было буквально завалено просьбами о повышении квот. С 28 августа по 15 декабря 1937 года оно утвердило различные предложения по дополнительному увеличению квот в общем до 22 500 человек на расстрел, 16 800 — на заключение в лагеря. 31 января 1938 года оно приняло по предложению НКВД квоту на 57 200 человек, из которых следовало казнить 48 000. Все операции должны были быть закончены к 15 марта 1938 года. Но на и этот раз местные власти, которые были с предыдущего года несколько раз подвергнуты чистке и обновлены, сочли уместным продемонстрировать свое рвение. С 1 февраля по 29 августа 1938 года Политбюро утвердило дополнительные цифры на 90 000 человек»[18].
8. Мое мнение по поводу причин Большого террора
«Кроме бесспорных жертв политического террора, были еще миллионы людей, осужденных за разные незначительные «уголовные» преступления и дисциплинарные проступки. Традиционно их не считают жертвами политических репрессий, хотя многие репрессивные кампании, которые проводились силами милиции, имели явно политическую подоплеку. Судили за нарушение паспортного режима, за бродяжничество, за «самовольный уход» с места работы (перемену места работы); за опоздание, прогул или самовольную отлучку с работы; за нарушение дисциплины и самовольный уход учащихся из фабричных и железнодорожных училищ; за «дезертирство» с военных предприятий; за уклонение от мобилизации для работы на производстве, на строительстве или в сельском хозяйстве, и т. д., и т. п. Наказания при этом, как правило, были не слишком тяжелыми – зачастую осужденных даже не лишали свободы. Трудно подсчитать число людей, которых постигли эти «мягкие» наказания: только с 1941 по 1956 г. осуждено не менее 36,2 миллиона человек, из них 11 миллионов – за «прогулы». Очевидно, что главная цель всех этих карательных мер – не наказать конкретное преступление, а распространить систему принудительного труда и жесткого дисциплинарного контроля далеко за границы лагерей и спецпоселений (в терминологии самой власти это и значило «установить твердый государственный порядок»)»[19].
Список использованной литературы
1. рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
2. Литвин права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб) — Казань: Татарское кн. Изд-во, 1994.
3. ольная русская литература. 1955-1975. Possev-Verlag, V. Goradiek KG, «Посев», 1976
4. ерои расстрельных лет. Москва, 1998
[1] ольная русская литература. 1955−1975. Possev-Verlag, V. Goradiek KG, «Посев», 1976
[2] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[3] Там же.
[4] Литвин права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб) — Казань: Татарское кн. Изд-во, 1994.
[5] Там же.
[6] ольная русская литература. 1955-1975. Possev-Verlag, V. Goradiek KG, «Посев», 1976
[7] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[8] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[9] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[10] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[11] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[12] Там же.
[13] Там же.
[14] рутой маршрут. Франкфурт-на-Майне, «Посев», 1967.
[15] Там же.
[16] Литвин права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб) — Казань: Татарское кн. Изд-во, 1994.
[17] Литвин права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб) — Казань: Татарское кн. Изд-во, 1994.
[18] Там же.
[19] Литвин права на мысль. (Историки в эпоху Большого террора. Очерки судеб) — Казань: Татарское кн. Изд-во, 1994.
