Глава 1 (Часть 2)
Воскресение, 24 июля. Дата на календаре изменилась, и Мурои Сейсин стал ещё на один день ближе к 33. Он был монахом и писателем. На его столе в кабинете храма, перед его глазами была разложена рукопись, над которой он работал.
Сейсин снова вздохнул, поднял лист бумаги, который он только что заполнил. Он снова пробежался по знакам, написанным им в клетках, с самого начала.
Из окна в кабинет проникал оживлённый гул насекомых. Он был таким громким, что казалось, будто внутри комнаты не было ни звука. Он отгородился от всех, здесь, среди старого убранства, и сидел, склонив голову на рукопись, разложенную по залитому светом столу. За его спиной стояла стальная конторка с письменными принадлежностями. Монахи обители спали в своих кельях. Жизнь в храме заполняла пустоту в их душах, в отличие от суетного внешнего мира, поэтому они выбрали изоляцию от общества. Вокруг храма росли еловые леса. Сам же храм стоял на горном склоне, покрытом лесом, и не было ни одного дома по соседству. Из храма была видна, расположившаяся ниже деревня, но сам храм уединённо стоял в горах, закрытый елями. И таким образом, это кабинет в храме был окутан многими слоями защиты.
(Младший брат, он его почувствовал…)
Сейсин положил бумагу обратно на стол с еле заметным вздохом. Он взял со стола точилку, поднял брошенный карандаш и начал его править. Стружка падала на рукопись, но он был погружен в свои мысли.
Младший брат стал Шики после своей смерти, но это не значит, что он стал мстящим духом, даже не каким-либо злым приведением. Младший брат просто восстал из могилы и всё. И так же как и тогда, когда младший брат был жив, он излучал жалость к старшему. Но нет ничего, что может мучить преступника больше, чем жертва, которая скорбит вместе со своим обидчиком. Он мучился от сострадания его брата.
- И что, тогда?
Сейсин мог только размышлять, следуя течению сюжета, разбираясь в его неопределённостях, до момента, пока не попадал замешательство от его двусмысленности, упуская из виду, куда он направлялся.
Пока он повторно просматривал написанное, он заточил конец карандаша до остроты иглы. Грифель был твёрдостью 2Н: он имел привычку писать иероглифы практически вырезая их острым концом. Поэтому, при письме карандашом, он не пользовался ластиком. То как он им пользовался не предполагало исчезновение иероглифов от использования резинки, поэтому он уничтожал саму бумагу.
(Убиенный младший брат восстаёт из могилы каждую ночь.)
Сердобольный старший брат младшего брата достиг звания убийцы, когда поднял оружие против него. Больше чем сам старший брат, тот, кто был убит, сочувствует старшему брату, который убил его.
Вот почему он стал Шики и преследует его старшего брата. Он должен следовать за своим братом, который стал грешником, бредущим по пустоши к своему конечному пункту назначения.
Это не проклятие, вызванное привязанностью.
Младший брат, который стал Шики не знает, что он мучает своего старшего брата. Это понимает только старший. И… где это происходит?
Пока он думал, карандаш был заточен предельно остро, и он приступил к другим карандашам, что использовались этой ночью. Он ненавидел тупые кончики, но при этом не мог без остановки их точить, поэтому он держал при себе дюжину заточенных, отправляя их в лоток по мере скругления концов.
Сезон дождей закончился, но тишина ночи, которая, казалось, потоком проникала комнату, не имела ничего общего с жарой. Скорее даже, можно было бы чувствовать холод в майке с коротким рукавом. Горному городку, лежащему вдоль горного ручья, не суждено познать знойные летние ночи. Есть заметные различия от города, в котором он жил в то время, когда учился в колледже. В его номере без кондиционера, просто сидел за столом, и снего его капал пот. Так же, как сейчас, он склонялся над писчей бумаги в глухую ночь, когда любая упавшая капля пота мазала чернила его ручки, заставляя его вздрагивать. С тех пор он пользовался жёсткими острыми карандашами.
Редактор восторгался с удивлением: “Вы всё ещё пользуетесь традиционной японской бумагой для письма?”. На что Сейсин ответил, что его природа не совместима с машинами. Он даже попытался купить процессор для набора текста, но в конечном итоге передал его отцу. Он не ненавидел отпечатанные знаки, ему не нравилось, что их так просто можно исправить.
Заполнение каждого квадрата традиционной японской бумаги было, как прокладывать путь не оставляя следов. Если попадаешь в тупик, приходится возвращаться к развилке. И так, шаг за шагом он пробирался по лабиринту, способ ведения дел, наиболее ему симпатичный. Это требовало времени, но Сейсин всегда и в первую очередь был монахом, а писательство было не более чем побочным заработком. Он никогда не был в топах продаж, издатели не давили на него со сроками окончания рукописей, и, вероятно, так и дальше будет. Так дела шли десять лет и он, без сомнения, не возражал если всё продолжится в этом ключе.
Закончив точить последний карандаш, он собрал стружки в середине листа и подвернул края. Далее он свернул лист так, чтобы оттуда ничего не выпало и выбросил в корзину. Из-за этой его привычки, убирать всё таким образом, его мать и остальные смеялись над ним, но не могли не признать, что он что-нибудь разбрасывал или рассовывал по щелям.
Расправив на столе свежий лист бумаги, Сейсин поднялся. Озноб пробежал по его телу. Он двинулся закрыть окно, и, словно испугавшись его тени, насекомые неожиданно смолкли. Только поэтому он смог расслышать слабый звук набата. Звук, который звучал как призыв к бегству и одновременно навевал тоску, был звуком обряда Миси окури.*
(Пр. Пер.: Миси-Окури (проводы насекомых) проводился, чтобы избавить рисовые поля от насекомых, форма духовной борьбы с вредителями. Обряд был заменен настоящим интенсивным использованием в Японии химических пестицидов)
Сейсин еле заметно улыбнулся ясному звуку колоколов. Ночь опустилась на деревню очень быстро. В то время, как большинство уже спали, но всё ещё много осталось. Суетятся и толпятся, продолжая ночной фестиваль. Давно у него возникало чувство, что ночь хранит какую-то тайну. И он тогда думал, что последовав за этими людьми в масках на их параде, он уловит её суть.
К сожалению Сейсин было за тридцать, и он знал истину, что сокрыта в ночи. Но даже сейчас многие дети, вероятно, последует вслед за процессией, потирая сонные глаза, в поисках чего-то. Он поймал себя на мысли, что годом раньше, или ещё за год до этого, он тоже верил, что что-то должно было быть там, и звук колокола отзывался в его груди.
Он бросил беглый взгляд на деревню, погрузившуюся во тьму. Отдельные светлые точки фонарей и окон домов не могли разогнать темноту. Может быть, что эти точки были слишком редкими, и деревня от этого была ещё темнее. Тьма сгрудилась, как будто поглощая деревню среди горных хребтов, покрытых елями. Звёзды ярко сияли, раскиданные по шатру небосклона, и наверху було неизмеримо ярче, чем в лежащей внизу деревне.
Деревня, окружённая смертью.
Ели были смертью. Деревенские до сих пор хоронили здесь. Мёртвые, затаившие горе или обиду восстанут из могил и останутся. Принося с собой беду. В деревне их называют «Они»*. Смерть заразит того, кого коснётся Они. Люди и скот погибнут, а посевы засохнут. Они приходит, когда дети плачут, так рассказывают детям взрослые, и раньше и до сих пор.
(Пр. Пер.: «Они» - одно из значений в японском – демон)
Восставшие, трупы, распространяющие смерть там, где они остаются. Они просыпаются среди елей, спускаются вместе с тьмой горных склонов, к редким огням, к тем, кто погружён в свои сны.
(Эта тьма…)
Взгляни в эту тьму.
Звёзды над горными хребтами.
Что такое тьма, по сравнению с блеском звезд? Мудрец на вершине холма указал на пустырь.
Это тьма алчности, невежества. Эта тьма мерзка и проклята.
Сказав это и подкрепив слова жестом, мудрец толкнул его в спину. Он пошатнулся на ватных ногах и ступил на пустошь. Узкие Золотые ворота закрылись позади него.
Сейсин помотал головой и положил руки на окно.
С того времени, как он начал писать эту историю, он был полон сомнений, сомнения были по поводу конца повествования, и вообще он сомневался, стоило ли начинать эту историю. Но теперь все кусочки головоломки сложились, занимая свои места, наполняя сюжетную линию.
Сейсин горько улыбнулся сам себе и двинулся, чтобы закрыть окно, когда с той стороны, едва пробиваясь сквозь тьму возникла светящаяся точка света. Исходя из многолетнего опыта, Сейсин знал, что он смотрел на ответвление от национального шоссе по дороге вдоль реки. Огни двигались. Наверное, это был автомобиль.
Нахмурившись, он посмотрел на часы. К этому моменту было уже почти 3-00. Огни в деревне погасли окончательно, а звук колоколов стал совсем одинокий, оповещая округу, что кульминация фестиваля прошла и теперь всё движется к его завершению. Находящиеся на церемонии изгнания насекомых и болезней люди могли сейчас только развернуться и уйти, им нельзя присутствовать на завершении ритуала. Только те могли остаться, кто был «нечеловек», те, кто надел маски.
(В этот час…)
Свет двигался от шоссе, направляясь прямо к городу. С такого расстояния уже можно было определить свет фар трёх автомобилей.
Причина, почему он так пристально всматривался, была в том, что в этот час странно было видеть машину, подъезжающую к деревне или покидающую её.
Свет от трёх машин был….
Выписывая дуги во тьме, словно дрейфуя по волнам. Манящие, вызванные мёртвым, восставшим из могилы, он, направил блуждающие огни.
Сейшин покачал головой, стряхивая фразу, которая всплыла на ум.
А когда он закрыл окно, случайно заметил, что огни остановились.
http://tl. rulate. ru/book/3018/58772
Переводчики: FenFog
