«ОТЕЦ, ЕДЕМ ОБРАТНО!»
(Москва)
Предлагаемые вашему вниманию воспоминания были записаны на магнитофон в апреле 1990 г. в Москве у Эльвиры Андреевны Гайгал.
Она родилась в США, куда ее родители — члены социал-демократической партии Латвии — эмигрировали в 1905 г. В 1921 г. отец, следуя завещанию покойной жены, приехал в РСФСР, где разделил судьбу многих из тех, кто, отвергнув спокойную обеспеченную жизнь, отправился строить светлое будущее в первую в мире страну социализма: в 1938 г. он был расстрелян.
В вышла замуж, у нее было четверо детей. В 1941 г. у ее мужа в результате травмы позвоночника начался костный туберкулез; он был обречен на полную неподвижность. После войны Эльвира Андреевна, устроив мужа в больницу, уехала с детьми в Латвию и поселилась в местечке Медне недалеко от Крустпилса. Здесь, на земле предков, она и ее дети почувствовали, наконец, себя на родине. Дочь «врага народа» стала всеми любимым и уважаемым человеком. Она нашла работу, ее дети были сыты. Но чувство долга перед больным мужем не позволило ей остаться в Латвии навсегда. Как только дети немного подросли, она вернулась в Москву и посвятила себя заботам о муже, прикованном к постели в течение 40 лет.
Рассказывая о своей судьбе, Эльвира Андреевна очень волновалась, что отразилось на форме текста. Однако я стремилась по возможности не подвергать его стилистическому редактированию, чтобы сохранить отраженный в нем эмоциональный настрой автора. Для удобства читателей текст разбит на несколько тематических разделов, освещающих биографию отца и один из эпизодов революции 1905-1907 гг. в Латвии; общественную жизнь латышей в США в начале XX в.; последнее выступление известного поэта и писателя Р. Эйдемана в Московском латышском клубе; работу прокуратуры и Верховного суда глазами рядового сотрудника; быт военной Москвы и жизнь небольшого латышского селения в конце 1940-х - начале 1950-х годов.
Воспоминания публикуются с небольшими сокращениями. Расшифровка фонозаписи хранится в Центре документации «Народный архив» в Москве.
ВЕНОК НА БРАТСКУЮ МОГИЛУ
Гайгал (Гайгалс) Андрей Карлович — сын крестьянина. По национальности — латыш. Родился недалек от города Мадоны. Его родители умерли рано, остался один. Уехал в Ригу. Там он работал столяром. Впоследствии стал краснодеревщиком. С 1894 г. принимал активное участие в рабочем движении. С 1904 по 1908 г. состоит в Латвийской социал-демократической партии[1]. С 1905 г. был одним из активных членов кружка Петра Стучки[2] . С 1905 по 1921
– в США, где состоит в Социалистической партии, с 1919 по 1921 г. – в Коммунистической партии США. В 1921 г. приехал в Советский Союз. С 1930 г. является персональным пенсионером. Это вкратце его биография.
Отец и моя мать в 1905 г. принимали участие в так называемом Кровавом воскресенье[3]. Петроградские рабочие прислали большой венок в Ригу на братскую могилу. Но на кладбище никого не пускали. Петр Стучка пришел к моему отцу и говорит: «Слушай: Елизавета[4] знает немецкий язык в совершенстве. Давай переоденем ее в барыню немецкую. Пойдет она на кладбище и поставит венок на братскую могилу». Так и сделали. устроил так, чтобы узнать поблизости от братской могилы могилу любого немецкого высокого чина, фамилию узнать.
Моя мать – Елизавета Гайгал, – переодетая немецкой барыней, села на одного извозчика, а другой извозчик с двумя рабочими и с венком ехал сзади. Доехали до кладбища. Она назвала немецкую фамилию. Ее пропустили с венком. И таким образом петроградский венок был поставлен на могилу погибших в 1905 г.
Через пару дней после этого Петр Стучка вдруг пришел к нам и говорит: «Скорее, вам нужно уехать из Латвии. Идут сплошные обыски: ищут человека, который поставил венок». Петр Стучка помог оформить документы, деньгами. И таким образом отец с матерью уехали в Соединенные Штаты. Это было в середине 1905 г.
В АМЕРИКЕ
В Америке мы жили в разных городах. Последний город был Бостон. Там был латышский клуб. В те годы был очень популярный человек – Джон Рид[5] . Он часто приезжал в Бостон. Рабочий класс его очень уважал. Полиция его искала. Он прятался у нас, в латышском клубе в Бостоне. Это было старое здание оперного театра. Большинство членов этого клуба принимали активное участие в общественной работе. У нас был свой театр. Была воскресная школа для детей. В этой школе учились по воскресеньям латышскому языку. Был детский оркестр струнный. Разные кружки.
Жить в Соединенных Штатах было хорошо. Отец был краснодеревщиком, зарабатывал неплохо. Он любил ездить по другим городам, по другим странам. Во время школьных каникул мы обязательно ездили то в Англию, то во Францию, то в Бельгию, то в другие страны.
Моя мать умерла в 1919 г. Перед смертью она просила отца, чтобы обязательно после ее смерти мы уехали в Советскую Россию. Она тоже была членом партии. Она надеялась, что там мне будет лучше с отцом жить, потому что верила в свои идеалы. В середине 1921 г. мы приехали в Советскую Россию. Мое впечатление, как вышли в Петрограде... Посмотрела на город... Помню, крикнула: «Отец, едем обратно!» Я была подавлена тем, что увидела. Не хотела жить здесь.
ПРОЩАНИЕ РОБЕРТА ЭЙДЕМАНА
В Москве был латышский клуб[6]. У нас в клубе литературная секция была, свои писатели, свои поэты. Были Йокумс[7], Клусайс8[8], Озолиньш[9], Робертс Эйдеманс[10]. Был у нас свой хор, Озолиньш был его руководителем. Был у нас в клубе свой театр-студия «Скатувэ»[11]. В клубе было много диспутов на разные темы. Оркестр струнный.
Хочу вам рассказать про Роберта Эйдемана. Вы знаете, как своим видом, своей энергией он на латышей действовал! Стоило ему появиться, на литературном вечере выступить – как весь зал принимал его! Как будто перед бурей гудит море, так весь зал гудел от восторга, что сейчас Эйдеман будет читать свою прозу. Потому что его проза была жгучая, она звала идти вперед. Эта проза звала к справедливости, к борьбе.
И вот в один прекрасный день объявление «Выступает Эйдеман». Опять полный зал. Чем был необыкновенен тот вечер? Мы привыкли видеть на литературных вечерах стол большой на сцене и кругом – все наши литераторы. А тогда – ни стола, ни литераторов. Сбоку, с кулис выходит Эйдеман. Он всегда был в военной форме. Мы все затаили дыхание, увидев его в обыкновенном костюме. Вышел и начал читать... Но мы привыкли к другому! К другому содержанию. А в этой поэме чувствовалась какая-то тревога... Непонятная, но тревога. Он в этой поэме прощался. Он, очевидно, не имел права говорить, что с ним будет, но старался обойти все эти запреты и очень хотел с нами, латышами, в последний раз попрощаться. И мы все, затаив дыхание, слушали эту необыкновенную последнюю поэму и не могли понять: почему, почему он прощается? Как это так: человек, полный энергии веры в будущее, и вдруг прощается.
Помню, как-то утром вышла купить газету. Большими буквами на передней полосе газеты: «Расстреляны Эйдеман и Якир». Мне трудно передать. Не верила я своим глазам. Я больше не пошла домой. Я скорей на метро. Даже не помню, как села, как приехала. Приехала к отцу, вбежала на третий этаж, зашла в комнату. Крикнула: «Папа! Ты читал?» Он мне не смотрел в глаза. Он смотрел на пол и говорит: «Да, я тоже думаю, что это неправда. Вообще я не пойму, что это такое сейчас делается».
И вот начали после этого, примерно через полгода, в клубе исчезать люди.
В СЕКРЕТНОЙ ЧАСТИ ПРОКУРАТУРЫ СССР
Как-то я шла по улице в сторону клуба посмотреть, есть ли еще кто-нибудь из латышей. По пути там находилась Прокуратура СССР. Вижу: требуется тот-то, тот-то... Думаю: «Ну, я зайду». Зашла. У меня тогда трудовой книжки не было, был паспорт. Ну, паспорт: я – латышка. В отделе кадров, помню, была женщина. Вдруг берет телефонную трубку и говорит: «Слушай, как мне из-вестно, тебе требуется тот-то. Ко мне здесь латышка какая-то пришла. Поговори с ней».
Ну что ж... Мне дали пропуск, я пошла в какую-то комнату, смотрю - написано на двери: «Секретная часть. Начальник Спродис». Латыш, значит... Ну что ж... Захожу. Расспрашивал, где я раньше работала. Ну, я работала в банке тогда. Ну что ж, записал там анкету. Поскольку это была секретная часть, надо было проверить мою автобиографию. Через пару дней мне сказали приходить. Пришла я – была принята.
Повел меня в комнату. Большая комната. Большие стеллажи, до самого потолка. Папки были там. Он и говорит: «Вот эти папки называются наблюдательные». Ну, наблюдательные... Я считала, что наблюдают за арестованными: как они себя ведут в тюрьме или где они находятся, какое у них поведение. Ну, наблюдают просто так. Исправляются они или не исправляются.
Начала я работать. Спродис меня предупредил: «Вот окошко. Есть такой-то человек, фамилия – Фунтяев. Он – единственный, который подает заявку на такие-то номера наблюдательных». Больше никому я не имела права выдавать.
Начала я работать. С первого до последнего дня не могла я привыкнуть там работать. Тот молодой человек, который имел право мне подавать списки номеров наблюдательных, приходил каждый день. Я как-то наблюдала: я ему даю больше, а он почему-то мне не все вернул обратно. Не могу понять, почему это так. Я начала выписывать номера, которые он не вернул: вдруг у меня попросят эти номера, а у меня их не будет. В другой комнате сидели трое девушек. Со мной никогда не разговаривали, не здоровались. Потом я заметила, что иногда какие-то люди приходили только к Спродису. Кто они были, не знаю. А эти девушки, чем занимались, тоже не знаю. Я заметила одно: они мне почти ежедневно клали на стол новых наблюдательных.
Потом я начала интересоваться, что это за наблюдательные. Работы было много, оторваться, чтобы читать, было рискованно. Но я выбирала время. Интересовалась, что это за наблюдательные. И там были разные, разные фамилии. Они не были арестованные. Я не находила материалов, что они арестованные. Такой-то, работает там-то. Партийный, беспартийный, национальность. А самое главное, что эти наблюдательные... У меня было пять стеллажей, комната большая, наблюдательных было – боже, сколько! Так что ж это выходит? Значит, за ними наблюдают, что ли? Я больше не могла там работать. Не могла. Да. Там приходил несколько раз еще один человек. Кем он был, что делал – не знаю, но явно он был латыш – это я видела. И этот человек ни разу не говорил мне «здравствуйте». Вот так, как все: ни с кем не разговаривал. Я больше не могла там работать. И подала заявление Спродису, чтобы он меня уволил. Он меня расспрашивал, почему, чем я недовольна. Я ему говорю: «Только одно. Я человек живой. Я люблю общаться с людьми, разговаривать, здороваться и, когда ухожу, сказать «до свидания». А здесь все немые. Не могу! Понятно: не могу и не буду». Ну что ж... Подписал, с большой неохотой.
РАБОЧИЕ БУДНИ СЕКРЕТАРЯ ВЕРХОВНОГО СУДА
Поскольку я еще считалась засекреченной, это длится полгода, я устроилась работать в Верховный суд. Тоже в секретной части, поскольку была засекреченной.
Это был конец тридцать седьмого года, когда я туда устроилась. Работала на жалобах. Жалобы шли из разных городов: близкие родственники ходатайствовали о тех, кто арестован. У нас было пять секретарей, была печатная анкета, так называемое «определение». Мы заполняли ее на каждую жалобу. Фамилия, имя, отчество, откуда, а внизу – по какой статье сидит, и эти определения с жалобами переправляли в «тройки». Не знаю, просматривали они их там или не просматривали. У нас ежедневно в определенные часы была «форточка»: люди, которые не получали ответ на свои жалобы, ехали в Москву в Верховный суд, чтобы узнать судьбу жалобы. Очереди были очень большие. И меня посадили в это окошко. У нас была огромная картотека, со всего Советского Союза писали. В картотеке – по буквам фамилии определенные. И у всех, к сожалению... Я, конечно, выслушивала каждого человека, разыскивала его карточку. Я уже заблаговременно знала, что отвечать ... Но разыскивала карточку... И в каждой, каждой карточке в этой картотеке был один и тот же ответ: «Приговор оставлен в силе».
Помню, был такой случай. Был один человек, который очень часто приходил. Он все-таки продолжал писать и писать, настаивал на своем. Я заметила, что он очень часто приходит. И я говорю ему один и тот же ответ. В один прекрасный день, после работы, иду домой. И вдруг рядом, недалеко от Верховного Совета, этот человек хотел заговорить со мной. Я только повернула голову и сказала: «Отойдите от меня. За мной следят». И – ушел он.
Вот так я работала в Верховном суде до 1938 г., когда отца забрали. Я тут же пошла к начальнику и сказала: «Моего отца забрали». Я обязана была это сделать. И с 1939 г. я больше нигде не могла устроиться на работу. Нигде! Абсолютно нигде. Даже уборщицей нельзя было устроиться. Паспорт. Латышка. Да еще родилась в США.
«МАМА ИДЕТ! ХЛЕБ НЕСЕТ!»
У меня было четверо детей. В сорок первом году - война. И в сорок первом году муж получил увечье: туберкулез пятого и шестого позвоночника. Значит, он лежал.
Во время войны дети и я получали по 400 граммов хлеба в день. Муж был в больнице. Каждый день ходила в булочную. Иду обратно и вижу: у окна стоят мои дети и слышно через окно: «Мама идет! Хлеб несет!» И вот принесу хлеб, делю. Три раза в день по одному куску на каждого. От этого хлеба, когда режешь, падают на стол маленькие крошки. И четыре руки хватали эту крошку. Крошку! Не кусок хлеба, а крошку. Ну, кто - то, старший кажется, придумал: «Мама, давай каждый нальем в свою чашку на хлеб кипяток. Хлеба сделается больше!» Я согласилась. Фактически эти 100 грамм остаются 100 граммами, остальное – вода. Но все-таки пусть будет вода с этим хлебом: кажется больше.
Но, знаете, никто не был в претензии. Мы только думали об одном: «Скорей бы война кончилась. Пускай все эти продукты пойдут солдатам, которые ежеминутно, ежесекундно погибают. Пускай они едят, пускай у них будут силы, пускай, ради Бога, удержат фашистов. Только не фашисты, только не фашисты. Несмотря на то что была такая катастрофа – тридцать седьмой, тридцать восьмой, тридцать девятый годы – мы не хотели фашизма. Мы все-таки верили. Человек, очевидно, не может не верить. Ему обязательно надо во что-то верить. И мы верили, мы надеялись, что Красная армия победит, и после этого будут продукты.
НА РОДИНЕ ПРЕДКОВ
И вот пришел сорок пятый год. Победа. И – Советская Латвия. Я поехала к родственникам моего отца. От Крустпилса двадцать километров – будет такое место, которое называется Медни. Меня пригласил директор школы преподавать английский язык.
Но меня в Медни (узнали, что я из Москвы) просто боялись. Где бы я ни шла, у меня было такое чувство, что люди где-то прячутся, прячутся от меня. Я не могла понять, почему. Но с ребятами я быстро нашла общий язык: я много видела, много нового могла рассказать, и мы с ними подружились. Очевидно, они рассказывали дома, что я говорила и какая я есть. Потом эти люди оказались очень добрыми. Директор школы – его фамилия Лаздыньш – в один прекрасный день привел мне корову. Я испугалась: «Боже мой, сколько же мне надо платить за нее?» - «Нет, нет, нет. Это лично Вам я от себя дарю. У Вас четверо детей, коровы нет. Вы что?»
Когда наступили летние каникулы, председатель волисполкома (был такой Кляминьш), очень толковый, хозяйственный человек, говорит: «Слушай, Гайгал, иди к нам. Нам нужен человек, который налоги получает и сдает их в финотдел. Иди к нам работать». И я стала работать. Ко мне приходили крестьяне платить налоги.
Был такой человек... Фамилия – Гринманис. В один прекрасный день вижу: едет подвода. Человек, смотрю, не с нашего хутора. И прямо подъезжает туда, где мы жили. Что-то берет с телеги и несет. Стучит. Я открыла дверь. «Здравствуйте. Я – Гринманис. Живу там-то. Через шоссейную дорогу живет Ваш двоюродный брат. Он меня хорошо знает». И – кладет мне на стол огромный кусок масла. Выходит на улицу. Сало... Мясо ... Картошки не то пять, не то шесть мешков. Все тащит в комнату. Думаю: «Боже мой! Где я возьму деньги?» Говорю: «Сколько мне платить за это?» – И опять: «Вы что? У Вас четверо детей, а Вы собираетесь платить? Я привез это от имени своей семьи. Просто Вам поддержка. Не откажите, пожалуйста».
В то время у нас было очень много беззакония, очень много несправедливости. Один крестьянин, другой, пятый, десятый... Боже, сколько приходило со своими жалобами! И вдруг, понимаете, выборы депутатов. И меня выбирают депутатом.
По совести говоря, очень мне там понравилось. После долгих мучительных лет я в первый раз почувствовала себя человеком и человеческое отношение ко мне. Я всегда была дочь врага, и вдруг такое отношение. Это словами никак не выразить.
В лесах у нас жили так называемые партизаны, и на столбах я видела фамилии людей, которых они считали недостойными латышами. Недалеко от того места, где я жила, стоял дом. В нем жила женщина с тремя детьми. Одному – пять, другому – три года, третьему – еще меньше. Я никогда не видела ее мужа. Оказывается, он тоже в лесу. Но эта семья, я однажды к ним заходила... Я никогда не видела, чтобы так кто-нибудь жил. Ну, это был бедняк. А он жил в лесу...
Был такой случай. Однажды, когда я собралась сдавать деньги в финотдел, старшая дочь сказала: «Хочу в город с тобой». Ну, ладно. Это двадцать километров пешком. Тогда автобус не шел. Двадцать километров мы прошли. Надо идти обратно. Думаю: «Еще двадцать километров... Для нее будет трудно». От Крустпилса ходил маленький поезд до станции, от которой было 10 километров до Медни. Но надо было пройти через лес. Через этот лес никто не ходил: боялись партизан. Но я подумала: «Ну и ладно. Пускай другие боятся». Я почему-то считала, что мне не следует бояться. Я никому ничего плохого не сделала. Неужели нападут на меня?
Поехали. Я, правда, Люсе сказала, когда вышли из поезда: «Люся, давай не разговаривать, когда будем идти через лес». Идем, идем... Вдруг – выстрел, через минуту с другой стороны – еще выстрел. Люся на меня посмотрела. Но я не показала виду, что испугалась. Она видит, что я не обращаю внимания, и тоже спокойно идет. И так мы вышли. И никто на нас не нападал. Но эти выстрелы... Ну, может быть, попугать, посмотреть, как я реагирую. А я – никак. Вот такие были у нас так называемые партизаны.
Затем были у нас выборы. Теперь я не помню, какие именно. Ну, как полагается, днем кабины были, а уже была половина двенадцатого. Ну, я знаю, что крестьяне не будут так поздно приходить. Кто не пришел, тот не придет. Кабины убрали. Ну, чтобы когда двенадцать часов стукнет, можно было бы подсчитать голоса. И вдруг около половины двенадцатого... В зале играла музыка, там крестьянская молодежь танцевала и школьники. Выборы были в школе. Забежала вдруг в комнату, где я нахожусь, девочка и крикнула мне: «По лестнице поднимается Шмидт!» Ну, этот, которого в Медни все страшно боялись. Я говорю: «Иди в зал. Никому ничего не говори, пускай они поликуют. А то ты скажешь – испугаются. Для чего пугать? Продолжай танцевать. Я ручаюсь, что ничего не будет. Поняла?» Она поверила. И тут через пару минут открывается дверь. Я только подумала: «Боже мой! Я кабины убрала. Это противозаконно». Подошел ко мне. Он на меня смотрит, и я на него смотрю. Гм... Тебя боялись, а у тебя лицо не злое. Ну, обыкновенный человек. Я говорю: «Как фамилия?» - Он говорит: «Шмидт». Он, очевидно, думал, что, если он скажет, я испугаюсь. Ну, я посмотрела, отметила, дала ему бюллетени. Он подошел к урне в середине комнаты, бросил в отверстие бюллетень, повернул голову ко мне и только издал звук: «Гм ...» Ничего не сказал. «Гм» – и все. И ушел.
Но самое главное, что сделали наши... Ну, не знаю, как их даже назвать. Ведь было объявлено: «Выходите все из леса, партизаны. Мы вас не тронем. Будете жить спокойно». Но этого не произошло. Начали с того, что стали раскулачивать. И раскулачивать – кого?
У нас не было кулаков. У нас были хорошие хозяева, которые умело хозяйничали. Был зачислен кулаком и Гринманис. На него положили такие налоги... Немыслимые! Он продавал, продавал, все он продавал. И я каждую неделю должна была извещать, сколько он вносит денег. Я видела, что его грабят. И это был не только один хозяин.
Помню, иду однажды пешком из Крустпилса, где я сдавала деньги. Подвод тогда много по дорогам ездило. Вдруг одна подвода едет мимо меня, и я слышу: «До свидания, Гайгалинь!» Я обернулась, смотрю. Боже мой! Это был Гринманис….
[1] Латвийская социал-демократическая партия была образована в июне 1904 г. Летом 1906 г. была объединена с РСДРП и стала называться Социал-демократия Латышского края. С 1917 по 1919 г. — социал-демократия Латвии. С 1919 г. — Коммунистическая партия Латвии.
[2] Стучка Петр (Петерис) Иванович (1865-1932). Окончил Петербургский университет (1888 г.). В 1888-1891 и 1895-1897 гг. - ответственный редактор газеты «Диенас лапа» («Dienas lapa»). В 1897-1903 гг. - в ссылке в Витебске, а затем в Вятке за марксистскую пропаганду. Один из основателей Латвийской социал-демократической партии. С 1907 г. состоял в Петербургской организации большевиков. С 28 февраля 1917 г. – член Исполкома Петроградского Совета рабочих депутатов. Редактировал газету «Циня» («Cina») в Пе-трограде. Участник Октябрьской революции в Петрограде. В ноябре-декабре 1917 г. и в марте-августе 1918 г. – нарком юстиции РСФСР. С декабря 1918 по январь 1920 г. –председатель советского правительства в Латвии. С 1923 г. – председатель Верховного суда РСФСР. Основатель и директор Института советского права (1931г.). Член Исполкома Коминтерна.
[3] Известие о расстреле мирной демонстрации в Петербурге 9 января 1905 г. было получено в Риге 10 января 1905 г. 12 января была объявлена всеобщая политическая забастовка, а 13 января состоялась демонстрация, по которой был открыт огонь, в результате чего 70 человек погибли, 200 получили ранения.
[4] Елизавета Мартыновна Гайгал (урожд. Озолиня) (1866-1919) - мать .
[5] Джон Рид (1887-1920) - американский журналист и политический де-ятель, военный корреспондент в Европе в годы Первой мировой войны. Свидетель и участник Октябрьской революции, события которой отражены в его книге «10 дней, которые потрясли мир». Один из организаторов Коммунистической партии США.
[6] Московский латышский клуб в 1919-1937 гг. находился на Страстном бульваре, д. 8.
[7] Иокумс Конрадс (1894-1941) –латышский писатель, литературный критик, публицист, латышский стрелок, участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1921 г. – в Москве.
[8] Клусайс – псевдоним Эрнестса Эфертса (1889-1927) – латышского писателя и политического деятеля. Окончил реальное училище в Риге и сельскохозяйственный факультет Рижского политехнического института. В 1914-1915 гг. преподавал в прогимназии в Алуксне. Был членом местной социал-демократической организации. В 1915 г. арестован. Бежал в Москву, где, находясь на нелегальном положении, работал в большевистских организациях. В 1916 г. арестован вторично. Февральская революция застала его по дороге в ссылку в Туруханский край. В 1917-1918 гг. – в Латвии, где был членом Исколата (Исполнительного комитета Совета рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии). С 1918 г. – в Москве. В 1918-1920 гг. работал в Латышском комиссариате Наркомнаца, в 1920-1922 гг. – редактором московского латышского издательства «Спартак». В 1923-1925 гг. преподавал в Московском латышском педагогическом техникуме и на латышском отделении Коммунистического университета народов Запада.
[9] Озолиньш Янис (1896-1941). Учился в Рижской музыкальной школе. После Октябрьской революции руководил хором Петроградского Пролеткульта. Работал в московском латышском издательстве «Прометей», руководил хором латышского клуба. В 1937 г. организовал певческую школу и художественную самодеятельность в Омском латышском клубе, а также в латышских колхозах Омской области.
[10] Эйдеманс (Эйдеманис) Робертс (в России – ) – (1895-1937), латышский поэт, советский военный и политический деятель. Окончил реальное училище в г. Валка. Во время учебы в Петроградском лесном институте примкнул к революционному движению. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В 1925-1932 гг. возглавлял Военную академию им. Фрунзе. С 1932 г. – председатель Осоавиахима. Принимал участие в издании «Советской военной энциклопедии» и «Истории Гражданской войны». Главный редактор журнала «Война и революция». В 1934-1937 гг. – председатель Московского центрального бюро латышских писателей. Репрессирован.
[11] В 1915-197 гг. При Московском латышском обществе был латышский театр. В 1917 г. при клубе «Циня» создается Московский латышский рабочий театр. В 1919 г. на его основе организуется театр-студия «Скатувэ». С 1925 г. располагался в здании латышского клуба. В 1938 г. театр ликвидирован.
