Татьяна Алпатова
АЛХИМИЧЕСКАЯ ТЕМА В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ВСЕЛЕННОЙ Г. Г.МАРКЕСА: «СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА»
Среди многочисленных и разнообразных историко-культурных реалий, причудливо переплетающихся в художественной ткани романа , алхимическому «сюжету» принадлежит особое место. На первый взгляд, он настолько «лежит на поверхности», что даже не нуждается в доказательствах: практически сразу же мы слышим о подарке цыгана Мелькиадеса, сделанном родоначальнику семейства Буэндиа, Хосе Аркадио, – оборудовании для алхимической лаборатории, затем о многочисленных и весьма неудачных опытах, в этой лаборатории совершавшихся, о неоднократных попытках ее уничтожить, о хранящихся в ней таинственный манускриптах, расшифровка которых занимает целую жизнь, и не одну… В результате алхимическая тема становится практически лейтмотивом книги: вдумчивого читателя не могут обмануть периодические разочарования в этой «науке королей» и самого основателя рода, Хосе Аркадио Буэндиа, и тех его потомков, которые в той или иной форме увлеклись алхимическим деланием.
При этом любопытна и периодически проявляемая исследовательская «глухота» к этой сфере книги Маркеса, когда с точки зрения современных «научных» – «вульгарных» – химиков герои, занявшиеся алхимией, представляются в лучшем случае жалкими чудаковатыми неудачниками, в худшем – обманщиками, а алхимический опыт, всегда на профанном уровне обреченный на неудачу, становится будто бы знаком содержания всей книги, понятой на этом уровне истолкования как свидетельство кризиса буржуазного общества…
Делаются попытки и более глубокого толкования алхимической темы – в связи с центральной для книги темой одиночества, ибо «алхимия – удел чудаков-одиночек», разновидность доступного им авантюризма, следствие чувства «волшебства» как «неотъемлемой части бытия»[1]. Последнее представляется наиболее близким действительному значению этой темы в романе, и именно с этих позиций в данном докладе рассматривается система алхимических мотивов в художественной вселенной маркесовского романа.
Прежде всего, обращает на себя внимание тот факт, что историко-культурные реалии семантического поля «алхимия», система культурных ассоциаций, с нею связанных, «работает» в романе не только сама по себе, но по-своему вписывается в более общую систему повествовательных приемов, формирующих «словесный космос» романа: с одной стороны, своеобразных «обманок»-ловушек, расставленных для читательских ожиданий, которые столь часто не исполняются, с другой, – бесконечных рядов экзотических, удивительных, манящих примет чего-то очень далекого и загадочного. Это «загадочное», оказавшееся в бесконечном переплетении с не менее таинственным, странным и редкостным, обретает поистине парадоксальные свойства. Казалось бы, оно должно эту загадочность как бы утратить, в очередной раз обманув ожидания не в меру романтичного читателя. Так, едва ли не собственной противоположностью становится тема смерти в бесконечном – с первого предложения – повторении известия о гибели полковника Аурелиано Буэндиа: «Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лёд…» (с. 7). Ее бесчисленные повторения, казалось бы, просто вдалбливают читателю единственную реальность этого события в ускользающем мире романа, расстрел и последнее воспоминание полковника о том, как его водили «посмотреть на лёд», становится поистине отправной точкой в этом повествовательном лабиринте, но парадокс в том, что точки этой как раз нет – полковник Аурелиано Буэндиа так и не был расстрелян, он мог погибнуть бесконечное множество раз самыми странными и экзотическими смертями, но снова и снова остается жив, и снова и снова причудливы, экзотичны известия о нем: «В одно и то же время поступали самые противоречивые сообщения: полковник одержал победу в Вильянуэве, потерпел поражение в Гуакамайяле, съеден индейцами племени мотилонес, умер в одном из селений долины, снова поднял восстание в Урумите…» (с. 190).
«Бессмертие» Аурелиано, парадоксально созданное навязчивым упоминанием о его мнимой смерти, родственно таким же образом достигнутому «бессмертию» многократно умирающего на страницах романа цыгана Мелькиадеса. У этого героя мнимая смерть подкрепляется еще и бесконечными упоминаниями о мнимых болезнях, одна другой экзотичнее: «Он остался в живых, хотя болел пеллагрой в Персии, цингой на Малайском архипелаге, проказой в Александрии, бери-бери в Японии, бубонной чумой на Мадагаскаре, попал в землетрясение на острове Сицилия и в кораблекрушение в Магеллановом проливе…» (с. 12-13), и все время будет повторять «он умер от малярии в Сингапуре»…
В этом ряду причудливых экзотизмов и расставленных читателю ловушек и оказываются алхимические культурные знаки и «припоминания». Вот, к примеру, перечень лабораторного оборудования, полученного Хосе Аркадио Буэндиа от Мелькиадеса: «примитивная лаборатория состояла, если не считать многочисленных кастрюль, воронок, реторт, сита и фильтров из простого горна, из имитации философского яйца – стеклянной колбы с длинной тонкой шеей, и из дистиллятора» (С. 14). Сердце любителя алхимических чудес радуется уже от одного этого перечисления, но мало того: герой получил от своего истинно ученого друга также «…образцы семи металлов, соответствующих семи планетам, формулы Моисея и Зосимы для удвоения количества золота, заметки и чертежи, относящиеся к области великого магистерия, с помощью которых тот, кто сумеет в них разобраться, может изготовить философский камень…» (с. 14).
Разумеется, на первый взгляд алхимические опыты героя предстают в ряду его бесконечных чудачеств и желаемого – удвоения золота – в своем «великом делании» он так и не получает. С невыразимым юмором развертывается эта история в романе: «Хосе Аркадио Буэндиа бросил тридцать дублонов в кастрюлю и растворил их вместе с аурипигментом, медной стружкой, ртутью и свинцом. Потом вылил все это в котелок с касторовым маслом и кипятил на сильном огне до тех пор, пока не получился густой зловонный сироп, напоминающий не удвоенное золото, а обыкновенную патоку. После отчаянных и рискованных попыток дистилляции, переплавления с семью планетарными металлами, обработки герметической ртутью и купоросом, повторного кипячения в свином сале – за неимением редечного масла – драгоценное наследство Урсулы превратилось в подгорелые шкварки, которые невозможно было отодрать от дна котелка» (с. 16). И пусть Аурелиано освободил золото – брат в ответ на вопрос, как это выглядит, отвечал вполне честно: «Как собачье дерьмо…» (с. 45)…
Однако подобное развитием мотива было бы «разоблачением», если бы герои в самом деле искали профанное золото. То, что ищут они все же что-то иное, прорывается в романе на многих уровнях. Прежде всего, в своеобразном «отказе» от золота, который повторяется столь же навязчиво, как и попытки его найти: оно – то в виде собственно золотых монет, то в виде ассигнаций – как неумеренное богатство – постоянно преследует род Буэндиа, но в своем наследственном «сумасшествии» все они обладают свойством весьма успешно от него «отбиваться». Неспроста звучит в романе и буквальное признание Хосе Аркадио, в лаборатории которого наконец начали происходить долгожданные чудеса, предсказавшие, однако, не удвоение золота, а возвращение Урсулы: «он в глубине души молил Бога, чтобы ожидаемое чудо было не открытием философского камня, не изобретением превратить в золото все замки и оконные петли в доме, а именно тем, что и произошло…» (с. 56).
Именно за этим герои так страстно и бесконечно стремятся в свою алхимическую лабораторию – с жаждой какого-то истинного бытия, которым и должно стать алхимическое золото на самом деле. И совершенно непонятно, достигают ли они своей цели, ибо последний в роде – истинно совершенный младенец, единственный зачатый и рожденный в любви, наделенный атлетическим сложением Хосе Аркадио и пророческим даром рожденного с открытыми глазами Аурелиано оказывается со свинячьим хвостиком и в конце концов съедается муравьями; ибо сам Макондо, рассчитанный своим основателем, Хосе Аркадио Буэндиа как «идеальный город» уносится апокалиптическим вихрем, а санскритский манускрипт на поверку оборачивается… самим романом, в последних фразах раскрывающим эту главную свою тайну. Но может быть, это бесповоротный конец лишь одной из стадий «великого делания» - конец всего лишь только «негредо», за которым и открывается бесконечная перспектива жизни истинной?!...
[1] Гельман Габриэля Гарсия Маркеса // Культурология. 2005. № 12.
