ПРЕКРАСНЫ ВЫ, ПОЛЯ ЗЕМЛИ РОДНОЙ…
Строки этого эпиграфа, несомненно, описывают родное село великого поэта - Тарханы в Пензенской области... Ступив ногой на эту землю, понимаешь, что не писать стихи, глядя на такую красоту, невозможно...
В стихотворении Лермонтова есть слова, раскрывающие тему «Родина»: «земли родной», «народы», «страны», и пейзажная лексика, окрашенная эпитетами: «неба своды», «лиловая пелена» степи, «снег летучий, серебристый». Как видим, Родина для лирического героя и для автора – это природа родного края, олицетворяющая вечную жизнь, и погост, намекающий на бренность человеческого бытия. Нельзя не заметить, что в выражении своего чувства к родной земле автор снова во внутреннем противоречии. Лермонтов специально вводит в текст слова, лексическое значение которых связано с холодом: «непогоды», «зима», «туман», «снег», «одежда хладная», «могильная гряда»… Умаляет ли это его душевное тепло в отношении к родной земле? Как и в стихотворении «Родина»: «…люблю…, но странною любовью…», он в душевном раздоре - это передано через композицию стихотворения «Прекрасны вы, поля земли родной».
Композиционно стихотворение Лермонтова двучастно: это просматривается и в строфике и – особенно контрастно – в смене интонации: от первой строфы ко второй. В первом восьмистишии описывается красота родной земли, её поля, степь и даже «непогоды» русской зимы. Во втором восьмистишии Лермонтов открыто говорит, что «серебристый снег» - это лишь «хладная одежда», ибо страна порочна. Это, безусловно, не веселит сердце лирического героя. Восторженность первой части стихотворения сменяется грусть. Однако это не умаляет любви к родной земле – она и в прахе для него «бесценна».
ЛИСТОК
Центральным образом стихотворения «Листок», написанного в 1841 году, стал оторвавшийся от «ветки родимой», «жестокою бурей гонимый» «дубовый листок». Надо сказать, что листок как символ бесприютного, скитальческого существования проявлялся еще в ранней лирике поэта («Портреты», «Дай руку мне, склонись к груди поэта»).
Главная тема стихотворения «Листок» – поиск спокойствия и тепла в этом жестоком мире, попытка спастись от одиночества.
Листок в стихотворении созрел до срока. Это символ лермонтовского поколения, которое, как и листок, созрело преждевременно и стало вести бесцельную жизнь. А в путешествии листка на юг угадывается автобиографический мотив изгнанничества.
Лирический сюжет стихотворения развивается в аллегорической форме, он построен на противопоставлении двух образов: листка и чинары. Листок-странник переживает враждебность окружающего мира: жара и холод заставляют его сохнуть и увядать, солнце против него, ветер также жесток по отношению к листку. Но с чинарой ветер и солнце живут в дружбе и согласии:
С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская,
Я солнцем любима, цвету для него и блистаю.
Мир листка-«странника» – это бесприютное одиночество, лишенное романтического ореола, это также горе, беспокойство: «увял он от холода, зноя и горя», «увял я без сна и покоя». Но мир чинары тоже не идеален: это мир забвения, отгороженности от реальной жизни: «Ты много видал — да к чему мне твои небылицы?». Чинара живет в своем мире и не желает знать ничего, что может вывести ее за его границы.
Герой ранней лирики Лермонтова отвергал мир беспечного блаженства. Он был для него решительно неприемлем. Теперь листок-странник даже в чуждом ему мире хочет найти избавления от тоски и одиночества:
И странник прижался у корня чинары высокой;
Приюта на время он молит с тоскою глубокой.
Но почему чинара не приютила листок? Потому что в мире, где ревностно оберегают собственный покой и безмятежность, где царят эгоизм и пресыщение, нет места состраданию и пониманию.
Финальные слова чинары: «На что мне тебя?.. Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!..» оставляют у читателя ощущение недосказанности. Такой конец стихотворения имеет содержательное значение. Чинара говорит листку идти дальше, но дальше – море. Об этом мы понимаем из первой строфы: «И вот, наконец, докатился до Черного моря».
И здесь опять прослеживается тема несовместимости двух миров. Чинаре море дает жизнь: «И корни мои умывает холодное море», а обреченному на скитания листку оно сулит только гибель.
Стихотворение написано пятистопным амфибрахием. Это редкий в русской поэзии размер. Важным художественным средством в стихотворении является звукопись. Так, в качестве звукового повтора Лермонтов ставит слова "черный" - "чинара":
У Чёрного моря чинара стоит молодая.
Синтаксическая организация стихотворения способствует усилению ощущения враждебности и несовместимости листка в полете и чинары в спокойствии. Три первые строфы — это три бессоюзных предложения, части которых распространены и осложнены. Две последние строфы, посвящённые чинаре, содержат пять предложений, которые она, уверенная в себе, не просто произносит, а «рубит». В вопросительной и восклицательной интонациях чувствуются гнев и возмущение.
Так что же будет с листком-странником? Наверное, как это ни печально, он так и останется гонимым «жестокой бурей», так и будет одиноко бесцельно скитаться по свету. Куда унесет его ветер – неизвестно. Так и не найдет, не обретет листок желанного покоя. Может, ему стоило остаться на «родимой ветке»? «Отчизна сурова», но не лучше ли искать покоя в ней, чем в чужом мире? Ведь на чужбине никто не ждет страдающую душу скитальца, вдали от Родины трудно найти покой.
ВЫХОЖУ ОДИН Я НА ДОРОГУ...
Это последнее стихотворение, написанное Лермонтовым. Стихотворение носит синтетический характер, как бы соединяя все мотивы лермонтовской поэзии.
Первая строфа. Стихотворение начинается со знакомых лермонтовских, мотивов. В первой строке появляется носитель лирического голоса - "я" и говорится о его одиночестве. Числительное "один" всегда играет в поэзии Лермонтова значительную роль. Герой стихотворения один выходит на дорогу. В стихотворении "Выхожу один я на дорогу..." уже
первое слово выводит героя из привычного окружения. Лирический повествователь
стихотворения находится в открытом, распахнутом мире. Перед ним устремленная вдаль бесконечная дороги, над ним - открытое небо. Герой Лермонтова в этом стихотворении - человек, погруженный в открытую и свободную стихию природы. В первой
строфе герой упоминается только в первом стихе, а последующие три посвящены миру природы. Этот мир наделен чертами, совершенно необычными для романтической поэзии.
В стихотворении мир характеризуется единением; небо соединено с землей - поэт выходит на дорогу, но лежащий перед ним бесконечный путь освещен и залит лунным светом. Луна принадлежит верхнему миру, миру неба, дорога - нижнему миру, миру земли. Лунный свет на дороге соединяет эти две противоположности. Не случайно и упоминание тумана: он заполняет пространство между землей и небом и выполняет роль посредника. Но не только лунный свет соединяет небо и землю. В этом стихотворении небо не молчит, оно "говорит", а земля ему "внемлет". Очень важно, что пространство земли названо словом "пустыня". Реальный пейзаж
стихотворения ведет нас на Кавказ, и поэтому здесь не следует представлять песчаную пустыню - плоскую равнину, покрытую песком. Пустыня здесь: пространство, противостоящее городу, людскому поселению и всему миру созданного человеком общественного зла. Пустыня для Лермонтова имеет признак бескрайности. Так, одновременно с "Выхожу один я на дорогу..." поэт написал стихотворение "Пророк", герой которого покинул город - место
лжи и злобы - и бежал в пустыню.
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу...
И именно в пустыне лермонтовский пророк находит то, чего он был лишен в городе, - общение. Его не слушали люди в городе - в пустыне его слушают звезды:
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
В стихотворении "Выхожу один я на дорогу..." герой тоже оказывается в пустыне. Если слово "дорога" включает в себя значение бесконечной длины, то пустыня - необъятная ширь.
Герой один в огромном мире, открытом со всех сторон, и мир этот "говорит" и "внемлет". Очень существенно, что эти глаголы, которые связываются у нас с
представлением о звуковой речи, характеризуют у Лермонтова мир, наполненный тишиной.
"Ночь тиха", звезды разговаривают друг с другом без слов, и земля внемлет этой
безмолвной речи. Следовательно, мир, окружающий поэта, не только умеет говорить и слушать. Он слышит неслышное, видит незримое, он наделен способностями тонкого,
чувственного взаимопонимания.
Вторая строфа посвящена отношениям, возникающим между поэтом и окружающей землей. Об окружающем мире сказано, что он прекрасен: "В небесах торжественно и чудно". Поэт оказывается свидетелем какой-то скрытой от людей тайны природы, момента некоего торжественного и таинственного свершения, которого другим людям не видно. В этой связи
слово "один" приобретает новый смысловой оттенок. Традиционно оно указывало на одиночество, здесь оно получает оттенок избранничества; поэт оказался единственным, допущенным в святилище природы. Другие люди спят и
не видят открывшегося ему таинства. Строка "Спит земля
в сияньи голубом" обобщает мотив слияния земли и неба (лунного света). Однако здесь особенно примечательно
слово "спит".
В изученных нами стихотворениях мы неоднократно
сталкивались с мотивом сна. Сон выступал там как синоним смерти ("Но спал я мертвым сном"). Сон не противостоит жизни, а означает спокойную ее полноту. Земля, озаренная лунным светом и внемлющая голосу неба, жива.
Лермонтовский романтический герой в своем одиночестве был одержим жаждой деятельности. Собственная неполнота заставляла его искать цели вне себя.
В стихотворении "Выхожу один я на дорогу..." земля и весь мир, в который входит поэт, - это мир полноты. Он не ищет ничего вне себя и поэтому погружен в гордое
спокойствие.
Но полноте и спокойствию природы во втором и третьем стихах противопоставлено состояние поэта. Ему "больно" и "трудно", он глубоко неудовлетворен, он сомневается в будущем ("Жду ль чего?") и с горечью вспоминает о прошлом ("Жалею ли о чем?").
Мир природы, данный глаголами настоящего времени, по сути дела - вневременной. Для него нет ни прошлого, ни будущего - для него существует только вечность. Мир
поэтического "я" погружен в движение времени, и переживания настоящего момента (торжественной ночи на склоне кавказских гор) невозможно для него без памяти о прошлом и мечты о будущем. Не случайно в огромном природном
мире, в который погружен герой стихотворения, он наиболее тесно связан с образом дороги. Дорога же влечет за собой понятие движения, направления этого движения -
предыдущего и последующего, то есть времени. Во всем пейзаже только она вызывает ассоциацию с временными понятиями.
Третья строфа полностью посвящена поэтическому "я". Она говорит о желании поэта вырваться из мира изоляции и приобщиться к миру природы. Это желание характерно
выражается в отказе от времени, в стремлении вырваться из временного мира. "Уж не жду от жизни ничего я" - отказ от будущего, "И не жаль мне прошлого ничуть" - отказ от прошлого. Вместо них поэт хотел бы влиться в вечный мир природы и приобщиться к ее полному силы сну. Но именно это заставляет лирического героя раскрыть то, что он вкладывает в понятие "сон" и "покой".
Последняя (пятая) строфа соединяет надежду на любовь ("про любовь мне сладкий голос пел"), то есть достижение личного счастья, и слияние с образами мифологической и космической жизни. Дуб, у корней которого поэт хотел бы погрузиться в свой полный жизни сон, - это космический образ мирового дерева, соединяющего небо и землю, известный многим мифологическим системам. Таким образом, полнота жизни, в которую хотел бы погрузиться
поэт, - это приобщение к природе в ее таинственном величии, удовлетворение жажды любви - выход из одиночества и погружение в мир древних преданий и мифов. Этот
идеал соединяет пейзажную и любовную лирику с темой народа и родины, остро звучащей в последних стихотворениях Лермонтова.
ПРОРОК
История создания. «Пророк», написанный между маем и началом июля 1841 года, — одно из самых последних стихотворений Лермонтова, его поэтическое прощание и завещание. Как и стихотворение «Смерть поэта» (1837), отметившее начало громкой славы автора, при жизни Лермонтова не публиковалось. Но оба этих стихотворения — знаковые в жизни их автора. «Смерть поэта» во многом определила его дальнейший «тернистый путь», утверждая святость «дивного гения» Пушкина и бросая гневное обвинение палачам «Свободы, Гения и Славы». Лермонтовский «Пророк» — осмысление пройденного им самим «тернистого пути». Не случайно это стихотворение тоже связано с именем Пушкина — его знаменитым «Пророком» (1826), являясь своеобразным продолжением и развитием его тем и идей.
Жанр и композиция. Сознательная ориентация Лермонтова на пушкинского «Пророка» определила и жанровокомпозиционные особенности его собственного стихотворения: это сюжетное продолжение произведения великого предшественника. Как и пушкинский, лермонтовский «Пророк» основывается на библейском тексте и тяготеет к жанру легенды. Но Лермонтов избирает другую книгу Библии: это книга Пророка Иеремии, которая следует за книгой Пророка Исайи, видение которого составляет сюжетно-образную основу стихотворения Пушкина.
Композиция стихотворения Лермонтова также ориентирует на сопоставление с пушкинским: начало лермонтовского «Пророка» прямо соотнесено с последними строками произведения Пушкина:
Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
{Пушкин)
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка...
{Лермонтов)
При таком явном сюжетном соотнесении особенно очевидным становится разница в пути, который проделывает каждый из пророков. Композиция стихотворения Пушкина— это движение из «пустыни мрачной» преобразованного и вдохновленного Божественным словом пророка, который идет с надеждой к людям. Лермонтовский пророк, наоборот, принявшись поначалу с энтузиазмом «провозглашать» «любви и правды чистые ученья», вынужден «посыпав пеплом главу» бежать из городов — опять в пустыню. Таким образом, в стихотворении Лермонтова создается как бы обратное движение по сравнению с пушкинским «Пророком». Но гораздо важнее не композиционное, а идейно-тематическое различие этих двух произведений. Недаром, как и пушкинское, его стихотворение заканчивается обращением, оформленным как прямая речь. Но если у Пушкина это призыв Божьего гласа, который посылает пророка на его служение, то у Лермонтова — призыв «старцев» к молодому поколению — «детям» — отречься от пророка и ке следовать ему. Так самим построением произведения Лермонтов передает то, что отличает его художественную идею от пушкинской.
Основные темы и идеи. Тематическое сходство двух «Пророков» на первый взгляд абсолютно очевидно: оба стихотворения относятся к теме поэта и поэзии; в каждом из них миссия поэта связывается с пророческим служением; для обоих авторов эти произведения являются программными. Но при всем том в основе их лежит разное понимание этой пророческой миссии поэта и его искусства, а следовательно, заложенная в стихотворениях идея существенно отличается.
Прежде всего это касается исходной позиции поэта-пророка. Пушкинский пророк оказывается в пустыне, «духовной жаждою томим». Это пустыня духа, не наполненного Божественным содержанием, которое одно только и может утолить его жажду, а потому пустыня в пушкинском стихотворении не имеет прямого пространственного значения. В библейском смысле пустыня — это символ страдания и очищения. Недаром здесь и только здесь поэту может явиться посланец Неба — «шестикрылый серафим», который производит страшные, болезненные, но необходимые для будущего рождения пророка преобразования поэта, а «перепутье» — это символ духовного поиска.
Именно в пустыне лермонтовский пророк, живя, «как птицы, даром божьей пищи», тоже получает своеобразное утоление жажды — того, чего он был лишен в городе, — общения. Его не слушали люди в городе, но в пустыне, пространстве, где сохраняется «завет Предвечного», ему не только «тварь покорна... земная», но его слушают звезды, «лучами радостно играя».
Развивая пушкинскую тему поэта и толпы, Лермонтов вносит в нее свой жизненный опыт и свое понимание. Уже Пушкину довелось после его «Пророка» столкнуться с судом «черни тупой», которая не может и не хочет принимать слово Высшей истины — оно «жжет» сердце, бередит и тревожит душу. Но Пушкину присуще уникальное чувство гармонии и равновесия, которое всегда позволяло ему сохранить «покой и волю», вне зависимости от внешних условий жизни. И итог его закономерен:
Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
Но не таков Лермонтов; его страстная, мятущаяся душа не знает покоя, «изпламя и света рожденное слово» жжет и стремится воспламенить других «железным стихом, облитым горечью и злостью». Показательна с этой точки зрения тематическая рифма в «Пророке»; «ученья» — «каменья». Каменья брошены в непризнанного пророка, но и он «дерзко» бросает «им в глаза железный стих». Почему же все происходит совсем не так в отношениях позта-пророка и общества, как предполагалось в пушкинском «Пророке»? Люди не поняли и не приняли пророка, потому что в их очах лишь «страницы злобы и порока»? Или же сам пророк оказался не способен исполнить великую миссию, возложенную на него? Такие проблемы волнуют Лермонтова. Ответ на эти вопросы можно дать только в контексте всего творчества писателя.
Показательно, что судьбы авторов этих двух «Пророков» в чем-то схожи. Погиб «невольник чести» Пушкин, «пал, оклеветанный молвой»; погиб одинокий и непонятый Лермонтов, презираемый и изгоняемый отовсюду пророк, побиваемый каменьями. Но ведь сказано: «Нет пророка в своем отечестве». Кажется, на этом завершается развитие поэтической идеи его стихотворения о поэте-пророке. Но из всего хода художественной мысли вытекает другой вывод: несмотря ни на что, поэт-пророк должен нести свой крест, должен выполнять свою тяжкую миссию:
Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
Сулыбкою самолюбивой:
«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами.
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами!
Кажется, ситуация осталась прежней: пророка презирают, ему не верят, подвергают осмеянию. А сам он: остался ли он прежним? И да, и нет. Он сохраняет верность своему призванию и предназначению, но нет в нем уже былой гордости и самонадеянности, убежденности в своем «всеведенье», стремления «провозглашать» высшую истину. Может быть, в том и была его ошибка, что божественный огонь «любви и правды», «чистые ученья» нельзя «дерзко бросать» в глаза людям.
Пророческое служение бывает разным, и путь у каждого пророка свой. Но главное для любого из пророков — хранить свято «завет предвечного» и, несмотря ни на что, нести его людям.
Пророк «проснулся», но теперь он стал мудрее: людской род несовершенен, и пороки, и злоба присущи ему; но есть в нем то, что вызывает «странную любовь» поэта, которая одна может найти путь к сердцам людей и принести им слово Божественной любви.
Художественные особенности. Создавая своего. «Пророка» как продолжение пушкинского, Лермонтов сознательно ориентируется и на средства художественной изобразительности, использованные его предшественником. Как и Пушкин, Лермонтов широко использует библейскую лексику, славянизмы (пророк, очи, глава, завет Предвечного, тварь земная), эпитеты высокого стиля (вечный судия, любви и правды чистые ученья, божья пища). Но вместе с тем, наряду с высоким одическим стилем, поэт использует средства иронии и сатиры, рисуя агрессивную толпу, не признающую и изгоняющую пророка («старцы» говорят «с улыбкою самолюбивой»), Она звучит в заключительных двух четверостишиях. Такая стилистическая неоднородность текста привела к тому, что, в отличие от Пушкина, Лермонтов вводит деле-ние на строфы — стихотворение состоит из семи катренов, в каждом из которых передается отдельный этап развития поэтической идеи.
В стихотворении «Пророк» свое развитие «пушкинской» темы Лермонтов подчеркнуто начинает именно с того момента, на котором остановился его предшественник: «С тех пор, как вечный судия Мне дал всеведенье пророка…». И вот показывает Лермонтов судьбу того, кто, вняв «гласу бога», явился в мир «глаголом жечь сердца людей»: «В меня все ближние мои Бросали бешено каменья».
В стихотворении «Пророк» звучит протест против непонимания поэта обществом. Лермонтов рассказывает о том, какова оказалась судьба поэта-пророка: его обличительные речи и высокие призывы встретили враждебное отношение со стороны людей, погрязших в «злобе и пороке». Жажда свободы и ее непостижимость – важная тема лирики Лермонтова. «Пророк» – последняя капля в чаше его страданий. Если пушкинское последние стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» устремлено в будущее, то лермонтовский «Пророк» полон отчаяния, в нем нет надежды на признание потомков, нет уверенности в том, что годы труда не пропали даром. Осмеянный, презираемый пророк – вот лермонтовское продолжение и опровержение строк Пушкина:
Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.
Лермонтовскому «Пророку» внемлет лишь мирная, незнающая людских пророков природа («И звезды слушают меня, Лучами радостно играя»), «шумный град» же встречает его насмешками «самолюбивой» пошлости, неспособной понять высокое аскетическое инакомыслие.
В соответствии со всем духом творчества Лермонтова тема «Пророка» раскрывается как трагическая. Она весьма многогранна: это и образ общества враждебного «любви и правде», и образ страдающей в таком обществе свободной творческой личности, и мотив трагичной разобщенности интеллигенции и народа, их взаимного непонимания.
Белинский относил «Пророка» к лучшим созданиям Лермонтова: «Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России!…»
