Жанр и языковая модель небесного мира
(фольклорные образы в поэтических произведениях )
…Нельзя изучать человека вне его языка.
Исследование языковой личности в конце ХХ и начале XXI века становится одним из приоритетных направлений отечественного языкознания. Язык человека, его особенности, специфика модели мира, свойственная ему, есть предмет пристального внимания лингвистов. Лингвисты вынуждены обращаться к данным культурологии, психологии, истории и другим наукам, извлекая новые данные из языкового материала.
В последнее время заметно слияние разных отраслей знания. Самыми успешными ныне считаются исследования, выполненные на стыке разных наук. Обращение лингвистов к психологии было обусловлено необходимостью изучения таких важных факторов, как внутренний мир человека, когнитивная деятельность, личность. К понятию внутренний мир человека относятся его психические составляющие: характер, привычки, волеизъявление, эмоциональные особенности и ментальные способности, отношение к людям и к себе, вкусы и пристрастия, «Я» (эго) – общая структура личности, мнения, представления, желания, намерения, мысли, способности, чувства и ощущения. «Внутренний микромир человека может сужаться. Область бытования при этом уточняется дополнительным детерминантом, указывающим на компонент психической структуры человека (ум, сердце, душу, совесть и пр.), либо на «орган», выявляющий чувство или состояние» [Арутюнова 1998: 764]. В социальной психологии понятие базовой личности определяется как структура личности (установки, тенденции, чувства), общая для всех членов общества и формирующаяся под воздействием семейной, воспитательной, социальной среды [Караулов 2006: 37].
Когнитивная деятельность человека связана с процессами обработки информации, процессами речепроизводства и понимания, а также концептуализации. Концептуализация представляет собой процесс познавательной деятельности человека, заключающийся в осмыслении поступающей к нему информации и приводящий к образованию концептов, концептуальных структур и всей концептуальной системы в целом в человеческой психике. «Завершенная, однозначно воспринимаемая картина мира возможна лишь на основе установления иерархии смыслов и ценностей для отдельной языковой личности» [Караулов 2006: 36-37]. Воспринимая мир, человек выделяет актуальные для него элементы, членит его на определенные фрагменты, а затем мыслит действительность этими частями. Концептуализация интерпретируется в современной лингвистике как некоторый «сквозной» для разных форм познания процесс структурации знаний из неких минимальных концептуальных единиц и их блоков.
Язык личности не отделим от культуры, в речи каждого носителя отражается современная культура, а также фиксируются ее предыдущие состояния. В общенациональном языке закрепляется национальная картина мира, включающая систему устойчивых образов и сравнений. «Каждое восприятие связывается с другими, и само собою в уме строится какая-то система, где разнородное по малым, но глубоким … признакам соотнесено друг с другом. Растения, камни, птицы, животные…, атмосферные явления, цветы, запахи, вкусы, небесные светила и события в подземном мире сплетаются между собою многообразными связями, образуют ткань всемирного соответствия» [Флоренский 1992: 86].
Каждый творец словом пользуется языковым инвентарем, вкладывая свое видение и свое восприятие в ключевые концепты культуры и категории мира. Такие концепты называют индивидуальными, или индивидуально-авторскими, они выражаются ключевыми словами, отличающими идиостиль того или иного писателя или философа. Авторское мировидение отображает ценностные авторские установки, его ориентацию на определенные стороны внешних и внутренних качеств человека и мира, его окружающего. В этом проявляется качество его ментальности, потому как ментальность есть не только характеристика всего народа, но и особенность отдельного члена языкового коллектива. Приоритеты в выборе тех или иных признаков концепта позволяют делать выводы о специфике индивидуально-авторской картины мира, которая отображается в символах, категориях и формах языка. В данной статье описывается авторское моделирование картины природы, осуществляемое в поэтических текстах. Рассмотрим подробнее способы объективации концепта небо в авторской картине .
Лингво-когнитивный уровень анализа языковой личности предполагает описание языковой модели мира именно этой личности. «Первый уровень изучения языковой личности, опирающийся, естественно, на достаточно представительную совокупность порожденных ею текстов необыденного содержания, предполагает вычленение и анализ переменной, вариативной части в ее картине мира, части, специфической для данной личности и неповторимой» [Караулов 2006: 37]. Исследование языковой личности начинается обычно с выявления и исследования иерархии смыслов и ценностей в ее модели (картине) мира, в ее тезаурусе.
по-разному именует небо. Среди разных способов вербализации неба встречаются номинации пространственные: высь, высота, цветовые: лазурь, синь, синева (Он блещет сияньем лазури, Он дышит дыханием бури, Он свищет посвистом Ильи. Кто он?), архитектурные: купол, свод, небосвод (Как чудесна мать-природа В ризе праздничной весны, – С дальней выси небосвода До подводной глубины! Моя поездка), ландшафтные: бездна и стихийные: эфир (Настало мгновенье… И, радость очей, С надзвездной долины эфира Хранитель мой, гений в сиянье лучей Приникнул над бездною мира. Первая любовь). У автора богата цветовая палитра неба: оно расцвечено всеми цветами двух радуг (Светлый солнечный луч Проглянул из-за туч – И две радуги свод расцветили. Сибирский казак), ночью бывает окрашено в пурпур – цвет одежд правителей (Рдеет небо полуночи! Блещут волны Иртыша. Сузге; В далеком пространстве небес затерялась зарница; Звезды не блещут. Ночь на Рождество Христово; Там средь дня, в выси далекой Тучи полночья висят; Там средь полночи глубокой Льды зарницами горят. Молодой орел), днем основной его цвет – синий (И царь светил восходит на восток, Лия пурпурный блеск и пламень по лазури… Семейство роз; Ходит туча в синем небе, Смотрит туча мрачным взором, На груди покоя гром. Туча). Синий цвет в христианстве – это цвет Небесной Софии.
Огромное значение в произведениях поэта играют символические представления, пришедшие из разных культур. Один из известных мифов – сказание об Атланте, который на своих плечах держит небо (И в небесной выси, Будто рати Руси, Громоносные движутся тучи; И, подпора небес, Не шелохнется лес, Не играет в степи вихрь летучий. Сибирский казак). С небом у автора связан особый образный ряд, относящийся не только к христианству, а иным религиям и культам. Среди них древнегреческий образ Прометея, похитившего для людей огонь с небес (Вот он – зиждитель твой чудесный, Твой, полунощный Прометей! Но тот похитил огнь небесный, А твой носил в душе своей… Прощание с Петербургом), образ славянского Перуна – громовержца (Отгрянет ли перун по мрачным небесам, – Березы мирными обнимут их ветвями, И дождь скользит по их верхам. Семейство роз).
Некоторые образы неба у восходят к индуистской символике. Небо – это сито, через которое выдавливается сок Сомы, падающий в виде дождя, оплодотворяющего земли и сопровождающийся громом и молнией (Словарь символов: интернет-ресурс). Обычно признаками сита-неба метафорично передаются небесные осадки (ср.: Уже и снег начал сеяться с неба, и ветви дерев убрались инеем, будто заячьим мехом. Гоголь. Вечер накануне Ивана Купала). Однако у в основе этой метафоры находится совершенно иной признак: с неба сыплется свет звезд (Вот с угрюмым челом Ночь свинцовым крылом Облекла и поля, и дубравы, И с далеких небес Сыплет искрами звезд, И катит в облаках шар кровавый. Песня казачки).
использует библейскую метафору «небо – свиток». И если, согласно Библии, небо однажды, в Судный день, свернется «как свиток» (Ис. 34:4; Откр. 6:13 и след.), то поэт использует образ «разворачивания» неба. При этом небо переосмысляется автором не традиционными для русского языкового сознания образами купола или свода, а опрокинутой чаши (А над нею полной чашей Беспредельного сиянья Небо лета развернулось; А пред нею – горы, долы, Бесконечная равнина, Вечноплещущий Иртыш!.. Сузге). Письмена в славянской мифологии соотносились с гадательными чарами, на внутренней поверхности которых были нанесены знаки. Эти знаки могли читать только волхвы и чародеи (Чудодейственная сила Здесь на темных облаках Тайный смысл изобразила В неизвестных письменах. Счастлив тот, кто чистым оком Видит мир, кому дана Тайна – в помысле глубоком Разобрать те письмена. Не с боязнью суевера, Не с пытливостью ума, Но с смиреньем чистой веры Он уловит смысл письма. Гроза). Такие знаки изображены на поверхности небес, и прочесть их могут только чистые духом.
пишет в своей книге «Русский богатырский эпос»: «В сербском мифе о великанах дивах сохранилась память о первобытном поклонении индоевропейских народов божеству неба и света, потому что это слово непосредственно происходит от див, что по-санскритски значит «светить», откуда названия бога света и неба – у греков tevs, у римлян Deus, у германцев Tivas, у литовцев Dewas, и, наконец, в санскрите Дева (божество небесное)» [Буслаев 2003: 155]. Небо – основной источник дневного и ночного света, отсюда предикаты пламени и горения (Кругом небо горит, Воздух душен – томит – Что за зной на степи раскаленной! Песня казачки; Вдруг небеса осветились… Ночь на Рождество Христово; И утро заблещет, и вечер затлеет, Но горесть могилой на сердце лежит. А жатва на ниве душевной не зреет, И пламень небесный бессветно горит. Желание).
Одно из наиболее распространенных представлений о небе связано с образом мира – дома и неба – его крыши. Небо при этом держится на опорах (Туча дальше. Столп гранита, Подпирая сине небо, Опоясан бездной вод. Туча). Позже эти образы объединяются, и в русском языке появляется метафора «небо – дом» («Чай, небесная светлица… Что-то больно высока!» – Так спросил Иван конька. «Это терем Царь-девицы, Нашей будущей царицы, – Горбунок ему кричит, – По ночам здесь солнце спит, А полуденной порою Месяц входит для покою. Конек-Горбунок). Жителями неба дома, согласно , являются не христианские херувимы, ангелы и серафимы, а римские гении и греческие музы (Мир чудесный! Мир мечтанья! Рай земной небесных муз! Музыка; Но нет, то не гений! Небесный жилец На землю незримо нисходит; Но нет, то не смертный! Удельный пришлец На небо собой не возводит. Первая любовь).
Покров, покрывало – еще один древний образ неба, встречаемый в произведениях (Какая цель! Пустыни, степи Лучом гражданства озарить, Разрушить умственные цепи И человека сотворить; Раскрыть покров небес полночных, Богатства выспросить у гор И чрез кристаллы вод восточных На дно морское кинуть взор. Тимковскому). Вещественная метафора «небо – покрывало» восходит к архитектурным традициям: ее основа относится к распространенному воззрению: небо – это шатер (позже – балдахин, палатка), распростертый над землей (Прелестно небо голубое, Из вод истканное творцом. Пространным, блещущим шатром Оно простерто над землею. Зеленый цвет; Вот наш кров! Вот наш дом Под лазурным шатром! – Вдруг промолвил казак. – Посмотри же, Как хорош он на взгляд! Что за звезды горят! Что за блеск! Песня казачки), позднее – полог (Ночь простерта над лугами; Серой тенью брезжит лес, И задернут облаками Бледный свет ночных небес. Палы). Заменой полога у автора может быть ковер-туча («Где бы лучше, – молвит туча, – Мне расстлаться в синем небе Молньеблещущим ковром?» Туча). Обращает на себя внимание архаика этого образа, не соотносящегося ни с русским теремом, ни с русской избой. Позднее в русском языке появляются другие архитектурные представления – о небе-куполе (На стлани зелени волнистой, Под ярким куполом небес Широко веет дуб тенистый – Краса лесов, предел очес. Дуб), небе-своде (Забытые в глуши, под ясным неба сводом, Любимцы солнцевы – из крова своего Они любуются блистательным восходом И тихим шелестом приветствуют его. Семейство роз). Образ неба-покрывала первоначально имел совершенно иную мифологическую основу: покрывало неба закрывало лицо Богини неба. Звезды в мифологии южных славян – серебристая накидка, украшающая голову неба.
Небеса понимаются как область рая, эдем – горний мир, как древнегреческий Олимп (То горняя в мире земном красота! То цвет из эдемского рая! То лучшая чистого сердца мечта! То дева любви молодая! Первая любовь). Рай, по , – это небесный сад (Сквозь ткани ночи гробовые На недоступных высотах Мелькают искры золотые, – И небо в огненных цветах. Прощание с Петербургом). Согласно славянским мифам, на небо летят души умерших, загораясь там в виде звезд. У небо – это обитель теней (Я рвался в небо, в край любови, В обитель тихую теней. Послание к другу), родина души каждого человека, живущего на Земле, потому что, по славянским мифам, души в виде падающих звезд воплощаются в новорожденных (Настанет мгновенье, и силой мечты Возникнет мир новый, чудесный. То мир упоенья! То мир красоты! То отблеск отчизны небесной! Первая любовь).
Стихийные авторские метафоры позволяют определить некоторые закономерности: небо у – источник росы – небесной живительной влаги (Я б реял в зефире, я б мчался с грозою И крылья разливом зари позлатил; Я жадно б упился небесной росою И ниву богатою жатвой покрыл. Желание), кроме того, оно – источник небесного огня – вдохновения (Но если бесплодно страдальца моленье, Но если им чуждо желанье души, – Мой гений-хранитель, подай мне терпенье, Иль пламень небесный во мне потуши! Желание; Пойду, бесстрастный, одиноко, Железом душу окую И пламень неба я глубоко В пустыне сердца затаю. Послание к другу), само небо вдохновляет поэтов и писателей (Кто тайные творения скрижали, Не мудрствуя, с любовию читал; Кого земля и небо вдохновляли, Кто жизнь с мечтой невольно сочетал? Вопрос). Внутренняя форма слова вдохновение относится в русском языке к духу (стихийная принадлежность – воздух), у – вдохновение синкретично; оно, как пушкинский огонь, вложен, влит в грудь поэта (Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. К Музе).
Интересна еще одна ассоциация, встреченная у автора в его произведениях. Пифагор говорил о существовании «музыки сфер», т. е. о существовании определенного лада, гармонии в небесном мире (Улетать за вольным звуком В область рая и чудес, И проникнуть жадным слухом На гармонию небес! Музыка). О музыке, как даре, ладе неба, пишет (Лейтесь, лейтесь, неба звуки! Как отрадно в вас мечтать! И в томленьях сладкой муки Умирать и оживать! Музыка). Образ богини неба позже был переосмыслен, ее именовали по-разному в славянском фольклоре; функции, закрепленные за богинями-последовательницами, были более узкими по сравнению с первоисточником. Одно из имен женского славянского пантеона – богиня Лада (отвечавшая за «женскую сферу» деятельности и домашний очаг), одна из ее функций – музыка (отсюда лад – музыкальный термин).
Реликтовое представление о небе – как об океане, море. Основные его признаки глубина (Полночный час, покой, уединенье И глубь небес над головой – Все, все вело воображенье На пир фантазии живой. Один, спокоен, молчалив…), синева (Ясну солнышку в ненастье В синем небе не сиять! Добру молодцу в несчастье Дней веселых не видать! Русская песня). Небо разлито над миром (Один, спокоен, молчалив, Лежал я ночью в поле чистом, И надо мной шатром тенистым – Небес безоблачный разлив. Один, спокоен, молчалив…), в нем можно утонуть (И снова я и взорами, и слухом В высоком небе утопал. Один, спокоен, молчалив…). Воды небес отражаются в земных водах рек, озер и ручьев (Ручей в венке из пышных роз Журчал игривыми струями. И, отражая небо, нес Живые перлы горных слез И исчезал в дали незримой. Сон; Куда, в какие воды Тебе послать святой привет Любви и братства и свободы: Туда ль, где дышит новый свет С своими древними красами? Или туда, в разбег морей, Где небо сходится с волнами Над грудью гордых кораблей? Послание к другу). У этот образ очень сложен, он соединен с другими: небо у автора – это и море, и гора, и свод (Море туч, клубясь волнами, Затопило горний свод И шумит дождей реками С отуманенных высот. Гроза).
У восточных славян небо – необъятное поле, отсюда всем известная загадка русского, белорусского и украинского народов: «Поле не меряно, овцы не считаны, пастух рогат». соединяет это представление с образом неба-океана (Гром рокочет, пламя молний Переломанной чертой Бороздит седые волны Черной тучи громовой. Гроза). Семена, засеянные в небо-почву, иногда попадают на землю. Эти семена дают всходы в теле человека, созданного из праха земного. Такие семена порождают талант (Поэт ли тот, кто с первых дней созданья Зерно небес в душе своей открыл, И как залог верховного призванья Его в груди заботливо хранил? Вопрос).
Среди христианских символов, встреченных в описаниях неба у поэта, необходимо отметить следующие: небо небес – так описывается Бог в тексте Библии (Как будто бы небо небес в душе у меня поместилось; Как будто бы в сердце носил я всезрящего бога. Ночь на Рождество Христово), милосердие и благо – основные отличительные признаки Бога-неба (Пришлец чужой земли, проклятьем отягченный И милосердием отвергнутый небес! Монолог Святополка Окаянного; Слыша звуки, я порою У небес молю благих Засыпать под их игрою И проснуться вновь для них. Музыка), ангелы – небесные посланники (О, кто ты, небесный посланник?.. Сиянье лица твоего ослепляет бренные очи… Ночь на Рождество Христово; Не бог ли нисходит с Сиона?.. И вот от пределов Востока является ангел: Криле позлащены, эфирный хитон на раменах, Веселье во взорах, небесная радость в улыбке, Лучи от лица, как молнии, блещут. Ночь на Рождество Христово), манна небесная – хлеб, дарованный богом-небом (Она вкусила нектар рая! Она вкусила хлеб небес! И сердце жаркое, в восторге утопая, Лилось потоком сладких слез! Один, спокоен, молчалив…), Иисус Христос – небесный младенец, на чье место рождения указала Вифлеемская звезда (Мессия?.. О радостный вестник, приход твой от бога! Но где, покажи нам, небесный младенец, да можем ему поклониться? Ночь на Рождество Христово), Логос (Превечное слово, его же пространство небес не вмещало, покоится в яслях. Ночь на Рождество Христово). Свою волю небо открывает людям во сне (Друзья! Я видел сон чудесный. Но что такое значит он? Глашатай воли он небесной, Или пустой, житейский сон, Души тревожное движенье, Одна игра воображенья? – Судите вы. Сон).
Объединение образов, источником которых выступают разные мифы, – отличительная черта творчества . Языческий образ неба-шатра соединяется у него с христианским богом Иеговой – творцом неба и земли (Друзья! воспоем Иегову, Столь мудро создавшего землю, Простершего небо шатром над водами; Душисты цветы Вифлеема, Душист аромат кипариса; Но песни и гимны для бога душистей всех жертв и курений. И пастыри дружно воспели могущество бога И чудо творений, и древние лета… Ночь на Рождество Христово). Среди понятийных признаков неба встречается ‘судьба (закон)’, восходящий к астрологической традиции определять будущее человека по звездам (И горечь долгия разлуки, Судьбой положенной для нас. К чему роптать? Закон небесный Нас к славной цели предызбрал, И он же нам в стране безвестной Ту цель в рассвете указал. Тимковскому). Существует представление, согласно которому, небо – это подобие свода, хрустального (Иез. 1: 22), зеркального (Иов 37: 18) или выполненного из чистого сапфира (Исх. 24: 10). У небо – свод из сапфира (От всех сторон над ним сапфирным сводом Наклон небес торжественно навис; А по краям зубчатым переходом Идет лесов готический карниз. Шатер природы).
Небо и земля соединены между собой. Автор мыслит мир в его единстве. Земля – одна из вотчин царя небесного, заботливо управляющего всем миром (Не забыта мать-Россия У небесного царя. Всюду реки медовые И молочные моря. И богатым и убогим Пир готов на каждый день. Дело только за немногим: Ложку в руки взять нам лень. Не забыта мать-Россия…).
Представления о близком к земле небе встречается у восточных славян. Путь земной переходит в путь небесный – Млечный Путь (ср. рус. загадки: «Рассыпался горох – на тысячи дорог!», «Вся дорожка осыпана горошком!»). Дорога земная уходит в небеса (Вот дорога столбовая, В перспективной красоте, По холмам перебегая, Исчезает в высоте. Моя поездка). Для поэта основными стихиями выступают воздух и земля – основа дольнего и надмирного (Мир поэзии земной! Безграничная картина! Небо, воздух и земля – Все здесь слито воедино В цвет прекрасный бытия! Праздник сердца). Посредниками между небом и землей считаются птицы. Обычно такая функция относится к орлу, который, по народным поверьям, может подниматься в высоты неба и опускаться в подземный мир, как это показано в русских народных сказках. Именно этими пространственными критериями измеряется мир у автора (С дальней выси небосвода До подводной глубины! Моя поездка). обращается к этому образу неоднократно (Не раз орел небес пернатый Венчал главу его крылом, Внимал бессильные раскаты Над гордым гения челом. Дуб; Крик орла в выси раздался… Сузге; В безоблачной выси скликаются орлы… Семейство роз; Там в родном краю приволье По поднебесью летать, В чистом поле на раздолье Буйный ветер обгонять. Молодой орел). И небо для орла многомерно, многослойно: первый слой – над облаками, второй слой – невидимый для человеческого глаза – абсолютная высота (Я с знакомыми орлами Отдохну в родных лесах; Я взнесусь над облаками, Я сокроюсь в небесах. Молодой орел).
Антропоморфная модель мира относит человеческое тело к основе архаичной классификации всего сущего. Особое интерес вызывают метафоры, в которых небо представляется частью некоего космического тела. Истоком этих метафор выступает древний миф о сотворении мира из частей тела первочеловека, объясняющего «характерный для мифопоэтической картины мироздания параллелизм между макрокосмом и микрокосмом, их изоморфизм, однородность» [Топоров 1988: 300-302]. Во многих культурах миф о первочеловеке известен: «Часть мифологических аккадских поэм, таких, как эпос “Энума Элиш” (“Когда вверху”) отличается сочетанием достаточно архаичных черт (описание возникновения Земли и Неба из частей тела чудовища Тиамат) с явным воздействием зарождающейся в Вавилоне и Ассирии рациональной научной мысли» [Иванов 1988: 22]. Примерами первочеловека являются ведийский Пуруша, скандинавский Имир. В раввинской литературе Адам изображается великаном, после того, как он испугал ангелов, бог уменьшил его в размерах, последовательно отсекая от его тела куски и разбрасывая их по всему миру. У по-особому преломляется этот миф: небо – это некое тело, одетое в облака и тучи (Тяжелые тучи сибирское небо одели; Порывистый ветер меж сосен угрюмых шумел; Венчанные пеной, иртышские воды кипели; Дождь лился рекою, и гром полуночный гремел. Смерть Ермака), в свет радуги (И радужным светом оденется высь И ярко в душе отразится; И в сердце проникнет небесная жизнь, И сумрачный взор прояснится… Первая любовь). Одежда неба – риза (И новое солнце, звезда Вифлеема, раздрав полуночную ризу небес, Явилась над мрачным вертепом, И ангелы стройно воспели хвалебные гимны во славу рожденного бога… Ночь на Рождество Христово), хитон (Светлое небо покрылось туманною ризою ночи; Месяц сокрылся в волнистых изгибах хитона ночного. Ночь на Рождество Христово).
Поражает архаика образов неба, которыми наполнены произведения поэта. «Русские Тульской губернии полагали, что “на конце мира”, где небо сходится с землею, можно прямо с земли взобраться на выпуклую поверхность небесного свода, а живущие там бабы затыкают свои прялки и вальки за облака. Часто в русских заговорах и приговорах подобный локус выступает как символ невозможного, ср. небылицу: “Я ж там был, где сходятся небо с землёй, где крестьянки лён прядут и на небо прялки кладут” (брян.)» [Белова, Плотникова, Толстая 2004: 379]. Путешествие Конька-Горбунка у , таким образом, есть посещение края мира (Только, братцы, я узнал, Что конек туда вбежал, Где (я слышал стороною) Небо сходится с землею, Где крестьянки лен прядут, Прялки на небо кладут. Конек-Горбунок), а не обычного для русских сказок тридевятого царства. Отправление главного героя за чудом скрывает в себе мотив посещения «того света» – неба (в других сказках – подземелья). Внутренняя форма выражения тридевятое царство определяется темпоральным признаком лунного месяца (27 дней), тридесятое царство – признак солнечного месяца (30 дней). Поэтому в русских сказках у чудесных Царь-девиц месяц под косой и звезды на челе. И в этом проявляется гендерная специфика русских описаний неба в женском обличье.
иначе описывает Царь-девицу – Богиню неба. Небо – «тот свет» – это море-океан, где Богиня неба лежит «во гробе на острове Буяне» (Сбоку облак громовой; Ходит облак и сверкает, Гром по небу рассыпает. Это присказка: пожди, Сказка будет впереди. Как на море-окияне И на острове Буяне Новый гроб в лесу стоит, В гробе девица лежит. Конек-Горбунок), живет она «в тереме»», мать ей месяц, а солнце ей брат («У далеких немских стран Есть, ребята, окиян. По тому ли окияну Ездят только басурманы; С православной же земли Не бывали николи Ни дворяне, ни миряне На поганом окияне. От гостей же слух идет, Что девица там живет; Но девица не простая, Дочь, вишь, месяцу родная, Да и солнышко ей брат. Та девица, говорят, Ездит в красном полушубке, В золотой, ребята, шлюпке И серебряным веслом Самолично правит в нем; Разны песни попевает И на гусельцах играет…» Конек-Горбунок). Золото – известный символ солнца, серебро – луны. Та дéвица называется птицей – а это уже известный русский сказочный образ Царевны-Лебеди («Мы севодни в кухне были, За твое здоровье пили, А один из дворских слуг Нас забавил сказкой вслух; В этой сказке говорится О прекрасной Царь-девице. Вот твой царский стремянной Поклялся твоей брадой, Что он знает эту птицу, – Так он назвал Царь-девицу, – И ее, изволишь знать, Похваляется достать». Конек-Горбунок; «Послушай, На тебя донос, Ванюша. Говорят, что вот сейчас Похвалялся ты для нас Отыскать другую птицу, Сиречь молвить, Царь-девицу…» Конек-Горбунок). Да только автор опять отходит от условных традиций – у него Царь-девица имеет соколины очи («Бесподобная девица, Согласися быть царица! Я тебя едва узрел – Сильной страстью воскипел. Соколины твои очи Не дадут мне спать средь ночи И во время бела дня – Ох! измучают меня. Молви ласковое слово! Все для свадьбы уж готово; Завтра ж утром, светик мой, Обвенчаемся с тобой И начнем жить припевая». Конек-Горбунок), а это иной орнитологический символ. Соколиный взгляд – всевидящий, острый, замечающий скрытое для остальных.
Терем, в котором живет Царь-девица – это златошвейный шатер (Завтра, рано поутру, К златошвейному шатру Приплывет опять девица Меду сладкого напиться. Если ж снова ты заснешь, Головы уж не снесешь. Конек-Горбунок). В этом шатре живут, кроме Царь-девицы, солнце и месяц («Это терем Царь-девицы, Нашей будущей царицы, – Горбунок ему кричит, – По ночам здесь солнце спит, А полуденной порою Месяц входит для покою». Конек-Горбунок). Как это было показано выше, такая метафора неба широко распространенная у автора, в русской языковой картине мира привычна. К этому шатру подплывают, а небо, как было ранее сказано, это море-океан (На другой день, поутру, К златошвейному шатру Царь-девица подплывает, Шлюпку на берег бросает, Входит с гуслями в шатер И садится за прибор… Конек-Горбунок). Богиня неба вечно юная («Но взгляни-ка, ты ведь сед; Мне пятнадцать только лет: Как же можно нам венчаться? Все цари начнут смеяться, Дед-то, скажут, внучку взял!» Конек-Горбунок). И такой же признак отмечается в русской фольклорной картине мира у зари (Заря-заряница, красная девица). Основное занятие Царь-девицы – игра на гуслях (Ясный полдень наступает; Царь-девица подплывает, Входит с гуслями в шатер И садится за прибор. … Тут царевна заиграла И столь сладко припевала, Что Иван, не зная как, Прикорнулся на кулак И под голос тихий, стройный Засыпает преспокойно. … Вот царевна заиграла И столь сладко припевала, Что Иванушке опять Захотелося поспать. Конек-Горбунок). Лицо ее закрыто покрывалом (Царь-девица тут встает, Знак к молчанью подает, Покрывало поднимает И к прислужникам вещает: «Царь велел вам долго жить! Я хочу царицей быть. Люба ль я вам? Отвечайте! Если люба, то признайте Володетелем всего И супруга моего!» Конек-Горбунок).
активно пользуется языковым инвентарем русской народной сказки. Образы и символы, которые он включает в свои произведения, понятны и известны всем слоям общества, потому что соответствующие признаки входят в общенациональную концептуальную систему. Поэта отличает умение четко передавать образы, распространенные в фольклоре, по-своему их насыщая и интерпретируя. Поэтические произведения позволяют «прочесть» многие метафоры, стертые вследствие своей архаики. Такие метафоры, неявные, затушеванные, образованы на основе признаков, уже не привычных для современного сознания, комплексное их выявление дает возможность увидеть скрытый под слоем времени образ небесного мира, соотносящиеся с ним мифы и символы.
Иерархия смыслов в авторской картине мира закрепляет существующее в народе представление о высшей ценности небесного мира, его объектов, поскольку именно с небом связана душа человеческая – главная ценность, воплощающаяся в человеке при жизни, а после смерти зажигающаяся на небе в виде звезды. Небесные знаки, формирующиеся у русского народа в особый семиотический код, знакомы и поэту. , при всем богатстве словаря, берет не всё из сокровищницы русского языка, что указывает на актуальность тех или иных сторон описываемой картины мира. При этом следует подчеркнуть, что структура языковой личности поэта носит отчетливую печать национального колорита.
ЛИТЕРАТУРА
Язык и мир человека. М., 1998.
, , Небо // Славянские древности: этнолингвистический словарь под ред. . М., 2004. Т. III.
Русский богатырский эпос // Народный эпос и мифология. М., 2003.
Иванов, Вяч. Вс. Литературы Древнего Востока. М., 1988.
Русский язык и языковая личность. М., 2006.
Первочеловек // Мифы народов мира. М., 1988. Т. 2.
Словарь символов [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://dic. academic. ru/dic. nsf/simvol/529 Небеса
(). Детям моим. Воспоминания прошлых дней. Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М., 1992.
