Марина Москвина
«Моя собака любит джаз»
(из книги "Моя собака любит джаз")
Для меня музыка - это всё. Только не симфоническая, не "Петя и волк". Я её не очень. Я люблю такую, как тогда играл музыкант на золотом саксофоне.
Мы с моим дядей Женей ходили в Дом культуры.
- Андрюха! - вскричал дядя Женя. - Ты молодой! Учись джазу! Я всё прошляпил. А тебя ждёт необыкновенная судьба. Здесь, в Доме культуры, есть такая студия.
Дядино мнение совпадало с моим: джаз - подходящее дело. Но вот в чём загвоздка - я не могу петь один. Неважно кто, даже муха своим жужжанием может скрасить моё одиночество. А что говорить о Ките? Для Кита пение - всё! Поэтому я взял его с собой на прослушивание.
Кит съел полностью колбасу из холодильника и шагал в чудесном настроении. Сколько песен в нас с ним бушевало, сколько надежд!
В Доме культуры навстречу нам шёл вчерашний музыкант без саксофона, с чашкой воды. Он наклонился и дружески похлопал Кита по спине.
Кит дико не любил, когда его так похлопывают, но от музыканта стерпел.
Я спросил:
- Где тут принимают в джаз?
- Прослушивание в третьей комнате, - ответил музыкант.
На двери висела табличка: "Зав. уч. частью Наина Петровна Шпорина". Я постучал. Я так волновался раз в жизни, когда Кит изжевал и проглотил калошу. Я чуть с ума не сошёл, всё думал: переварит он её или нет?
Стройная красавица с длинным носом сидела у пианино и выжидательно глядела на нас с Китом.
- Я хочу в джаз!
Я выпалил это громко и ясно, чтобы не подумали, что я мямля. Но Наина Петровна указала мне на плакат. Там было написано: "Говори вполголоса".
А я не могу вполголоса. И я не люблю не звенеть ложкой в чае, когда размешиваю сахар. Приходится себя сдерживать, а я этого не могу.
- Собаку нельзя, - сказала Наина Петровна.
- Кит любит джаз, - говорю. - Мы поём с ним вдвоём.
- Собаку нельзя. - сказала Наина Петровна.
Вся радость улетучилась, когда я закрыл дверь перед носом у Кита. Но необыкновенная судьба, которую прошляпил дядя Женя, ждала меня. Я сел на стул и взял в руки гитару.
Мне нравится петь. И я хочу петь. Я буду, хочу, я хочу хотеть! Держитесь, Наина Петровна, - "говори вполголоса, двигайся вполсилы"! Сейчас вы огромное испытаете потрясение!..
Наина стояла, как статуя командора, и я не мог начать, хоть ты тресни! Чтобы не молчать, я издал звук бьющейся тарелки, льющейся воды и комканья газеты...
- Стоп! - сказала Наина Петровна. Руки у неё были холодные, как у мороженщицы. - "Во по-ле бе-рёз-ка сто-я-ла..." - спела она и сыграла одним пальцем. - Повтори.
- "Во по-ле бе-рё..."
- Стоп, - сказала Наина Петровна. - У тебя слуха нет. Ты не подходишь.
Кит чуть не умер от радости, когда меня увидел.
"Ну?!! Андрюха? Джаз? Да?!!" - всем своим видом говорил он и колотил хвостом.
Дома я позвонил дяде Жене.
- У меня нет слуха, - говорю. - Я не подхожу.
- Слух! - сказал дядя Женя с презрением. - Слух - ничто. Ты не можешь повторить чужую мелодию. Ты поёшь, как НИКТО НИКОГДА до тебя не пел. Это и есть настоящая одарённость. Джаз! - сказал дядя Женя с восторгом. - Джаз - не музыка. Джаз - это состояние души.
«Нунча» М. Горький
Квартал святого Якова справедливо гордится своим фонтаном, у которого любил отдыхать бессмертный Джованни Боккачио.
До лета прошлого года другою гордостью квартала была Нунча, торговка овощами.
Нунча в двадцать три года осталась вдовою с пятилетней дочерью на руках, с парой ослов, огородом и тележкой.
Лет десять сияла Нунча звездою, всеми признанная первая красавица, лучшая танцорка квартала.
Но вот однажды в праздник, когда люди выходили из церкви, кто-то заметил удивленно:
- Смотрите-ка, - Нина становится совсем точно мать!
Это была правда, как майский день: дочь Нунчи разгорелась звездою, такою же яркой, как мать. Ей было только четырнадцать лет, но - очень рослая, пышноволосая, с гордыми глазами.
Даже сама Нунча удивилась, присмотревшись к ней:
- Святая мадонна! Неужели ты, Нина, хочешь быть красивей меня?
Девушка, улыбаясь, ответила:
- Нет, только такой, как ты, этого и для меня довольно...
Проходит год, два, - дочь всe ближе к матери и - дальше от нее.
Как мать - она гордилась красотой дочери, как женщина - Нунча не могла не завидовать юности; Нина встала между нею и солнцем.
И настал день, когда дочь сказала матери:
- Мама, ты слишком заслоняешь меня от людей, а ведь я уже не маленькая и хочу взять от жизни свое!
- В чем дело? - спросила мать, виновато опустив глаза, - знала она, в чем дело.
Воротился из Австралии Энрико Борбоне. Было ему тридцать шесть лет, бородатый, могучий, веселый.
- Я вижу, что нравлюсь Энрико, - говорила Нина,
- а ты с ним играешь, и это, делая его легкомысленным, мешает мне.
- Понимаю, - сказала Нунча.
И эта женщина честно отошла прочь от человека, который - все видели - был приятен ей больше многих других.
И вот однажды, в день святого Якова, на празднике нашего квартала, когда все люди веселились от души, а Нунча уже великолепно станцевала тарантеллу, - дочь заметила ей при всех:
- Не слишком ли много танцуешь ты? Пожалуй, это не по годам тебе, пора щадить сердце...( ярости крикнула, подпирая руками стройные бока)
- Мое сердце? Ты заботишься о нем, да? Хорошо, девочка, спасибо! Но - посмотрим, чье сердце сильнее!
И, подумав, предложила: - Мы пробежим с тобою отсюда до фонтана трижды туда и обратно, не отдыхая, конечно...
Уже с первых минут стало ясно, что дочь уступит матери в легкости и силе, - Нунча бежала так свободно и красиво, и Нина, разбитая, обиженная неудачей, в слезах и задыхаясь, упала на ступени паперти.
Бодрая, словно кошка, Нунча наклонилась над нею, смеясь вместе со многими:
- Дитя, - говорила она, поглаживая рассыпавшиеся волосы девушки своей сильной рукой, - дитя, надо знать, что наиболее сильное сердце женщины, испытанной жизнью, а жизнь узнаешь далеко за тридцать... дитя, не огорчайся!..
И, не давая себе отдохнуть после бега, Нунча снова пожелала танцевать тарантеллу:- Кто хочет?
Вышел Энрико, снял шляпу и, низко поклонясь этой славной женщине…
Грянул, загудел, зажужжал бубен, и вспыхнула эта пламенная пляска, завертелась Нунча, извиваясь, как змея, - глубоко понимала она этот танец, и велико было наслаждение видеть, как живет, играет ее прекрасное непобедимое тело.
Плясала она долго, со многими, мужчины уставали, а она всё не могла насытиться, и уже было за полночь, когда она, крикнув:
- Ну, еще раз, Энри, последний! - снова медленно начала танец с ним - глаза ее расширились и, ласково светясь, - но вдруг, коротко вскрикнув, она всплеснула руками и упала, как подрубленная под колени.
Доктор сказал, что она умерла от разрыва сердца. Вероятно...
Н. Тэффи «Забытый путь»
Софья Ивановна подобрала платье и с новой энергией стала взбираться на насыпь. Наверху стоял железнодорожный сторож и развлекался, глядя на страдания молодой туристки.
— Божественная!.. — долетел до нее тягучий голос.
— Ах, нахал! — вздрогнула от негодования Софья Ивановна. — Он смеет еще заговаривать!
Нет, это не он — голос снизу. Софья Ивановна опустила руки: «Господи! Опять этот декадент!»
Я хотел так много, так бесконечно много сказать вам...
— Очень приятно, только я тороплюсь домой.
— Странная манера торопиться, сидя на одном месте. И зачем вам домой?
— К пяти часам вернется Петр Игнатьевич...
— Петр Игнатьевич? — Кто это такой, этот Петр Игнатьевич?
— Как кто? — обиженно удивилась Софья Ивановна. — Мой муж!
— Он уехал с восьмичасовым в «Контики»; …там сортируют вагоны или что-то в этом роде, не умею вам объяснить…..
Ей очень не хотелось, чтобы их увидели вместе, так как бедный «декадент» был почему-то особенно несимпатичен ее ревнивому мужу.
Вдали промелькнул красный зонтик!
— Ой, ой, ой! Ведь это Курина!.. Жена помощника! Ведь нужно же, как на грех... мерзкая сплетница!
— Скорей! Скорей! — идемте на крайний путь; там никого не встретим.
— Так вот этот забытый путь! — говорит «декадент», глядя на поросшие травой рельсы, уставленные товарными вагонами!
— Ах, Боже мой!.. Смотрите, там идут ….
« Петин помощник! — думала Софья Ивановна — Господи! Как все это глупо! Зачем я сюда залезла!.. Ведь это совсем скандал, если нас увидят!..»
— Отцепили? — спросил тот же голос.
— Го-то-во! — прокричал кто-то.
Дверь вагона, двигаемая чьей-то рукой, с грохотом захлопнулась... мерно застучали колеса.
— Господи, Боже мой!.. Да что же это?.. — шептала Софья Ивановна. — Они, кажется, повезли нас куда-то?
— Вероятно, наш вагон переводят на другой путь...
— И какая атмосфера ужасная! Грязь! Какие-то корки валяются, даже присесть некуда.
— Что же теперь прикажете делать? — спросил поэт таким тоном, словно все, что происходило, было придумано самой Софьей Ивановной.
— Нужно постучать... Господи, как все это глупо!.. Рабочие... смеяться будут... Все равно, я не могу дольше ехать... Я измучилась!.. — и она горько заплакала.
Софья Ивановна робко стукнула и вдруг, набравшись смелости, отчаянно забарабанила руками и ногами.
Засов с грохотом отодвинулся.
— Петин голос!.. . Господи, помоги! Скажу, что нарочно к нему...
Тррах!.. Дверь открыта. Удивленные лица железнодорожных служащих... вытаращенные глаза Петра Игнатьевича...
Она забыла все, что приготовилась сказать, и, напряженно улыбаясь, со слезами на глазах, неожиданно для себя самой пролепетала: «Пора обедать!»
— Спасибо за сюрприз, — мрачно ответил муж, помогая ей слезть и пристально всматриваясь в темный угол вагон, где, затаив дыхание, неподвижно замер бедный «декадент».
— Пломбу! — скомандовал он, обращаясь к кондуктору, и, собственноручно задвинув одним ударом сильной руки тяжелую дверь вагона, надписал на ней мелом: «В Харьков, через Москву и Житомир».
— Готово! Поезд тронулся... О, никогда тебя он не забудет, Забытый путь!..
