Урок-лекция: М. Кузмин. Жизнь и творчество

Преподаватель

Урок-лекция: М. Кузмин. Жизнь и творчество

Цели для преподавателя:

-образовательная: создать условия для открытия новых фактов биографии художника слова, показать многогранность его натуры;

-развивающая: развивать умение обучающихся находить дополнительный материал по теме и выступать перед  аудиторией; развивать творческие способности;

-воспитательная: расширять мировоззрение студентов, их эмоциональную отзывчивость.

Оборудование:

·  портреты,

·  презентации по теме урока,

·  иллюстративный материал (фотовыставка, рисунки студентов),

·  видео,

·  мультимедийная установка,

·  художественная экранизация.

Ход урока.

Организационный момент.

Сообщение темы, целей и задач урока.

Цели урока:  расширить наши знания о судьбе и творчестве великого художника слова, обозначить основные темы его произведений, почувствовать их настроение, формировать навыки анализа художественного текста, совершенствовать аналитические способности и наблюдательность, умножать любовь к классической литературе; развивать творческие способности.

Задачи урока: формировать навыки анализа художественного текста, совершенствовать аналитические способности и наблюдательность, помогать студентам осваивать художественную каpтину миpа в ее единстве и многообpазии, ознакомить аудиторию с основными литературными жанрами в творчестве автора, рассказать о мастерах живописи, музыки, творчески воплотивших идеи литератора, Стимулиpовать опыт непосpедственной твоpческой художественной деятельности, помочь студентам чеpез своеобразие интеpпpетации текстов в обpетении личностных смыслов.

«КТО ПОСЛАЛ НАМ ЭТОТ ПУТЬ…»

Уж не слышен конский топот,

Мы одни идем в пути.

Что нам значит скучный опыт?

Все вперед, вперед идти.

М. Кузмин

Есть ли художники слова, которые так свободно путешествуют во времени и пространстве, от седой и прекрасной античности, достигая наши дни, как Кузмин?

Даже на фоне многих удивительных литературных индивидуальностей «серебряного века» Кузмин — фигура из ряда вон выходящая. Те, кто пытались вглядеться его духовный облик наиболее пристально и проницательно, говорили о нем как о человеке из каких-то иных сфер, лишь по прихоти судьбы оказавшемся их современником. «...Не есть ли он одна из египетских мумий, которой каким-то колдовством возвращена жизнь и память»,— вопрошал в статье «Александрийские песни» Кузмина» (1906) М. Волошин, пытавшийся, воссоздать образ его подлинного «я»: «Мне хотелось бы восстановить подробности биографии Кузмина — там, в Александрии», когда он жил своей настоящею жизнью в этой радостной Греции времен упадка, напоминающей Италию восемнадцатого века» 2. «Я не верю (искренно и упорно) ...) что вырос он в Саратове и Петербурге,— вторил Волошину . — Это только приснилось ему в «здешней» жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мереотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птоломеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в XVIII веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875 году — русская. Все это забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жиз­ни» 3. В таком же ракурсе воссоздают образ Кузмина

и Вячеслав Иванов.

Среди крылатых слов, ставших достоянием человечества, известное латинское выражение - VIA EST VITA - ДОРОГА-ЖИЗНЬ. Эта лаконичная формулировка идеи и представления о жизненном пути человека, вызывает в сознании ряд ассоциаций с реалиями, рожденными образом дороги жизни.

На крыльях слова летит мысль от собеседника к собеседнику. Этот кpасивый обpаз приобpетает особую выpазительную силу, по отношению к произведениям Кузмина, окpыленность котоpых достигает наших дней.

О популярности образа дороги жизни, духовных скитаний в поэзии свидетельствуют многочисленные обращения к нему поэтов от библейских времен и до наших дней. При различных художественных направлениях и методах поэтов, объединяет стремление переступить рамки исповедальной лирики. Бытие гонит лирических героев по дороге жизни в поисках скрытого смысла, духовной наполненности, высокой любви. "Тогда на тесный путь спасенья к тебе я снова обращусь» (М. Лермонтов). «Ямщик лихой, седое время, везет, не слезет с облучка…» (А. Пушкин). «Что ищет он в краю далеком? Что кинул он в краю родном?..» (М. Лермонтов).

Миф о Кузмине возник одновременно с вхождением писателя в литературу, и идея анахронизма — его важнейшая составляющая. Об анахронизме Кузмина многие писали с осуждением: видели в погруженности писателя в былые времена и обращен­ности к дальним странам какое-то сомнительное занятие — литературную игру, дилетантизм, чуждость подлинной жизни и т. п.; но о том же писали и как о драгоцен­нейшей черте творческой индивидуальности, позволяющей в обличье экзотических и давно «разыгранных» сюжетов являть образ новой и подлинной красоты.

Важно восприятие художествен­ных произведений Михаила Кузмина как специфических форм национальной и общечеловеческой духовной культуры. Основной объект эстетического освоения - "расширя­ющаяся Вселенная" (Я и. Другой, Я и общество, Я и человечество, Я и бы­тие), через призму которой рассматриваются художественные миры, создан­ные выдающимися деятелями культуры. Литературное произведение созидает­ся автором не столько в тексте или в авторском сознании, сколько в соз­нании адресата: авторский текст упорядочивает и трансформирует чита­тельский кругозор. Читатель предстает эстетическим субъектом «причинной вненаходимости» (), завершающим (интерпретативным) звеном произведений М. Кузмина искусства.

А. Блок писал: «У каждого поэта, есть свое "чувство пути". О выборе пути художника, его цели, назначении, кажется, лучше всего М. Кузмин поведал в известном труде «О прекрасной ясности. Заметки о прозе»: «Друг мой, имея талант, то есть — уменье по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, — пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог, ясно чувствуйте соответствие данной формы с известным содер­жанием и приличествующим ей языком, будьте искусным зодчим как в мелочах, так и в целом, будьте понятны в ва­ших выражениях». Любимому же другу на ухо сказал бы: «Если вы совестливый художник, молитесь, чтобы ваш ха­ос (если вы хаотичны) просветился и устроился, или поку­да сдерживайте его ясной формой: в рассказе пусть расска­зывается, в драме пусть действуют, лирику сохраните для стихов, любите слово, как Флобер, будьте экономны в средствах и скупы на словах, точны и подлинны, — и вы найдете секрет дивной вещи — прекрасной ясно­сти, — которую назвал бы я «к л а р и з м о м». <...>

«РАКЕТЫ»

Для трехчастного цикла стихов «Ракеты», «Обманувшийся», «Радостный путник» М. Кузмина, впервые опубликованного в «Сетях», цельного и стройного по своей композиции, с характерной четкостью, логикой, чистотой стиля и строго­стью формы, сформулированными поэтом в статье «О прекрасной ясности. Заметки о прозе» (1913). Кузмин и здесь, неизменно остается просветленным и духовно безмятежным: внутренний мир его лирического героя излучает ра­дость, веселость, дружественную иронию. Тема духовных исканий, идея пути поэта – зреет и развивается в сборнике постепенно, от раздела к разделу.

Цикл стихов «Ракеты», посвященных , предваряет эпиграф - строки из стихотворения В. Брюсова «Фонарики»: «Две маленькие звездочки, век суетных маркиз…». Живя в трагическое, полное катаклизмов и потрясений вре­мя, Кузмин сохраняет моцартианское миро­восприятие. Образ духовного странствия В. Брюсова в данном стихотворении драматичен:

Две маленькие звездочки, век суетных маркиз…

Сноп молний – Революция! За ним громадный шар,

О ты! Век девятнадцатый, беспламенный пожар!

И вот стою ослепший я, мне дальше нет дорог,

А сумрак отдаления торжественен и строг.

Романтически «преобразуя» часто неприглядную, серую действительность в своих стихах, Брюсов жаждет героического, яркого:

... Мы ехали долго. Нам дождь повстречался

И долго в оконные стекла стучался

Угрюмо пророча печаль...

Но мы ускользнули за области бури

И к чистой лазури мы ринулись вдаль! (В. Брюсов).

М. Кузмин в стремлении выразить сложные, летучие или противоречивые состояния души, в стихах данного сборника, прибегает к намекам и недоговоренностям, ставших основой творчества "наследников" старшего поколения символистов. Но и здесь его творчество отличается пронизанностью все той же прозрачной радостью жизни, ликованием жизни, празднованием жизни. Так, например, в первом стихотворении сборника «Маскарад»:

Милый, хрупкий мир загадок,

Мне горит твоя дуга!

На фоне риторической стройности брюсовских стихотворений и по контрасту с мелодической гладкописью Бальмонта, тексты Кузмина выглядят менее организованным, почти бесформен­ным. Знакомясь с другими стихотворениями лирического цикла «Ракеты»: «Прогулка на воде», «Надпись к беседке», «Вечер», «Разговор», «В саду», заметно, что его лирика отличается иной, чем у большинства его сверстников, тональнос­тью.

У каждого в руке левкоя цвет,

У каждого в глазах ответ…

Поэт избегает намеренной многозначительности, сугубой серьезности, пафоса. Его голос никогда не на­пряжен, не форсирован. Свои лирические сочинения Кузмин предпочитал называть не «стихотворениями», а «песеньками» (в этом слове — что-то от домашней забавы, камерного музицирования, шутливой импро­визации).

На воде прогулки сладки –

Что-то ждет нас впереди?

Рок, судьба волен ли человек сам делать выбор, или существует некая фатальная неизбежность, его определяющая? Об этом заключительные стихотворения первой части цикла «Ракеты»: «Кавалер», «Утро», «Эпитафия».

Благодаря умению создавать зыбкость словесного значения через интенсивное использование метафор, которые строятся не на заметном сходстве соотносимых предметов и явлений (сходстве по форме, цвету, звуку), а на неочевидных перекличках, проявляемых лишь данной психологической ситуацией.

Приехало две кареты – привезло четверых,

Приехало две кареты – троих увезло живых…

Несомненно, возникает ассоциация с трагическими событиями 18 века, дуэлями двух величайших русских поэтов А. Пушкина и М. Лермонтова.

А кто-то слышал, что он тихо шептал?

А кто-то видел в перстне опал?

Перстень – перст (указующий)? Опал – опаленный, опальный. В классической русской литературе довольно часто встречается как символ фатальности, роковых событий, неизбежности. Очевидно, обращение автора к «делам давно минуших дней…» носит не столько предметный характер, сколько коммуникативный (стремление общаться с неким воображаемым идеальным партнером или своим Я). Тогда происходит интенсивное познание богатств мировой культуры, восприятие информации, ее осмысление, построение определенных логических схем. Реальная возможность разобраться в себе, осмыслить себя. ермонтов писал М. Лопухиной: "Назвать Вам у кого я бываю? Я - та особа, у которой бываю с наибольшим удовольствием". Путь к миру - путь к себе. «Что случается, должно быть свято» - с такой точки зрения Кузмин готов был воспринимать любые жизненные события и перемены. Можно сказать о Кузмине, префразировав – печаль его светла.

Попытка опереться на освященную временем традицию диктует отбор значительных явлений и высокой стилистики. Кузмин писал в «прекрасной ясности»: «Как в форму терцин, сонета, рондо не укладывается лю­бое содержание и художественный такт подсказывает нам для каждой мысли, каждого чувства подходящую форму, так еще более в прозаических произведениях о каждом предмете, о всяком времени, эпохе, следует говорить под­ходящим языком. Так, язык Пушкина, продолжая сохра­нять безупречную чистоту русской речи, не теряя своего аромата, как-то неприметно, но явственно меняется, смот­ря по тому, пишет ли поэт Пиковую даму, Сцены из рыцар­ских времен или отрывок Цезарь путешествовал».

«ОБМАЩИК ОБМАНУВШИЙСЯ»

Отрадно улететь в стремительном вагоне

От северных безумств…

М. Кузмин

Стихи Кузмина, особенно во второй части лирического цикла «Обманщик обманувшийся» порой производят впе­чатление посылаемой приятелям весточки или «стихо­творения на случай»:

Туманный день пройдет уныло

И ясный наступает вслед…

Кузмин признавался: «Все эти пьески не что другое, как записанные сны, может быть, сны наяву... Чтобы оценить их, надо самому быть немного чудаком и мечтателем. Так как есть особый мир, красоту которого не дано видеть чужому и равно­душному взгляду».

В таких посланиях нет нужды описывать значительные события, оттачивать форму­лировки, закруглять фразы. Напротив, можно и нужно шутить, ободрять, делиться повседневными пе­чалями и радостями:

Строят дом перед окошком.

Я прислушиваюсь к кошкам,

Хоть не Март.

Вот почему для Кузмина крайне нехарактерны интонации оды, элегии, трагедии или сатиры: в его поэтическом мире будто существует за­прет на глубокомыслие и непросветленное страдание:

«Смерть, любовь, болезнь, дорога» -

Предсказаний слишком много:

Где-то ложь…

Еще в 1906 году Волошин заметил о Кузмине: « У его Эроса нет трагического лица» 7; отсутствие этого качества, видимо, поражало больше, чем многие ярко выраженные индивидуальные черты. Думается, что в основе содержания произведения положена идея Любви во всей широте и полноте этого понятия: любви к миру, к жизни, к окружающим и, конечно же, к себе.

У печали на причале

Сердце скорби укачали

Не на век.

Будет дом весной готовым,

Новый взор найду под кровом

Тех же век.

Лексическая шероховатость, притворно ненамерен­ный сбой ритма, синтаксическая асимметрия — вот внешние проявления «лирической беспечности», кото­рая соответствует облику «общего баловника», самого яркого «денди» поэзии начала века (именно в таком качестве воспринимался Кузмин его современниками).

Однако маска забавника и насмешника — лишь одно из проявлений его артистической натуры. Кузмин-лирик не менее глубок, чем другие поэты «сереб­ряного века», а его филигранное мастерство было по достоинству оценено такими взыскательными худож­никами, как Вяч. Иванов и Н. Гумилев.

Отрадно улететь в стремительном вагоне

От северных безумств на родину Гольдони…

У Кузмина постоянные переклички не только с представителями поэзии «Серебряного века», но и с именитыми представителями классических культурно-исторических эпох. Возникает впечатление, что Кузмин примеряет все более или менее близкие лирические маски, чтобы, с одной стороны, проверить на прочность модели классической гармонии, а с другой, выйти из плена настоящего времени:

Где сомненья? Где томленья?

День рожденья, обрученья

Час святой!

С новой силой жизни милой

Отдаюсь, неутомимый,

Всей душой.

Вот пороги той дороги,

Где не шли порока ноги,

Где - покой…

Италия – Олимп поэтов, художников, скульпторов всех времен, их Муза, вдохновительница. И неудивительно, что Кузмин, как Гумилев, Блок и другие поэты «Серебряного века», в своем творчестве обращались прямо или косвенно, к образу Италии. У Блока, путешествие туда вылилось в цикл «Итальянские стихи»; у Гумилева итальянские мотивы прослеживаются во многих стихах, большая часть из которых вошла в сборник «Колчан». Для Кузмина небо Италии – само Искусство, как и классика 18 века, другие классические эпохи и имена, к которым он обращается в своем творчестве. Искусство - возможность изменения представлений о границах комфортного и дискомфортного мира, превращение ранее дискомфортного состояния в комфортное, способность к обновлению:

Чистотою страсть покрою,

Я готов теперь для боя –

Щит со мной.

О, далече – легкость встречи!

Я беру ярмо на плечи –

Груз двойной.

Тот же я, но нежным взором

Преграждает путь к позорам

Ангел мой.

В эстетических воззрениях не терпел установочности, в художественном творчестве чурался заведомой «проблемности» и «целесообразности», признавал только «малое» искусство, не претендую­щее на решение каких-либо «сверхзадач», полагая, что «вообще искусство тем более процветает, чем меньше говорят о его назначении» 3. Более всего он ценил спонтанность и непосредственность восприятия: «Я не строю теорий, я только удивляюсь, люблю и размышляю; к тому же в уединении я привык смотреть на явления с зрения вечности и истины, а не беглого сегодняшнего дня» 4.

Внешняя не­притязательность его стихотворений сродни обманчи­вой пушкинской простоте: внимательному взгляду от­кроется в них продуманность композиции (по словам самого Кузмина «строгость праздного мазка»). Эффект первозданности, гибкости, производимый кузминским стихом, создается взаимодействием канона (традици­онной формы) и оправданной его деформации.

«РАДОСТНЫЙ ПУТНИК»

Разве можно дышать, не дыша,

Разве можно ходить, не вставая…

Из цикла «В дороге»

VIA EST VITA - ДОРОГА - ЖИЗНЬ – глубокий, многосторонний философский подход позво­ляет увидеть в обpазе дороги жизненный путь, то движение, которое совеpшает человек, постигая смысл жизни, ее истинные и мнимые ценности. В этом плане можно рассматривать обpаз дороги, пути, странствия как феномен искусства, т. е. явление, данное в опыте, постигаемое при помощи чувств, и пере­данное словом.

Можно путешествовать по дороге жизни в поисках прочности нравственных оснований бытия во времени, а можно - в пространстве. Это поиск согласованности начал - идет ли речь о человеческой душе, о социуме или о природе. Со временем эти проблемы не исчезают, но становятся новыми для последующего поколения. Обpазы, обьединенные идеей дороги жизни в поэзии «Серебряного века», устpемлены к духовной гаpмонии чеpез жизненные тяготы, гpозные истоpические события, совpеменные социальные потpясения. Так, в стихотворении "На железной дороге" А. Блока за множеством дорожных жизненных реалий ("платформа", "вагоны", "колеса", "свистки") невольно думается: не сама ли это поруганная, "раздавленная" Россия. Глубокий символический план стихотворения не исключает и такого прочтения. Но, несомненно, то, что Блок в этом стихотворении рассказал о трагически складывающейся жизни, о столкновении мечты с повседневной реальностью:

...Любовью, грязью иль колесами

Она раздавлена - все больно.

Как и у Блока, тема жизненного пути представлена множеством стихотворений у С. Есенина, среди которых: "Сорокоуст", «Серебристая дорога», «О красном вечере задумалась дорога». Нередко в этих стихах растворение собст­венной души во внешних образах. Чеpез обpаз дороги жизни, оpигинальными художественными сpедствами поэт пеpедает пpотивос­тояние добpа и зла, смятение, pоковую неотвpатимось, т. е. те важные ис­пытания, котоpые пpоходит человек на жизненном пути. Светла ли печаль лирического геpоя в стихотвоpении? Кажется, что он сбился с пути. Лишь несколько "лучистых" сим­волов помогают понять то, что автор созидает свой светлый мир. Через цветопись Есенин мастерски передает напряженный духовный поиск. Например, в стихотворении «О красном вечере задумалась дорога» преобладают, в основном, самые напряженные цве­та: красный и черный. На фоне зеленых кустов, гроздья красной рябины, словно сливаются с заревом заката в могучем мажорном красном аккорде. Но вот, черная дорога, черная изба, черная ночь, соединяясь с красным, уже создают как бы сатанинскую, дьявольскую страсть. Все это символически отражает страстную борьбу в душе лири­ческого героя. Есть и посредственные тона и полутона. "Изба-старуха". Можно предположить, что дом - символ приюта, пристанища стал дряхлым, разру­шается. Даже белый цвет символизирует ночной холод. Оригинальные словосочетания в стихотворении тоже способствуют отражению идеи. Вот они, эти лексические находки: "изба-старуха", "мя­киш тишины", "золото травы". Автор через сравнения, метафоры, эпитеты ищет возможность прекращения внутреннего противоречия, спора, обретения гармонии в Великом Существовании. С одной стороны, мы видим райский уго­лок, с другой - подобие ада. Кажется, что в этом мире, без признаков ци­вилизации нет зла, но и нет добра.

Лейтмотивом образ дороги – жизни звучит у Анны Андреевны Ахматовой, с присущими ей чертами: точностью психологических наблюдений, сюжетной динамикой, умелом использовании житейской детали, лаконизмом, афористичностью в стихотворениях: «Чеpная вилась дорога», «Путник милый, ты далече», «Один идет пpямым путем».

У Марины Ивановны Цветаевой в стихах: «Встреча» («Вечерний дым над городом возник, куда-то вдоль покорно шли вагоны»), «Мой путь не лежит мимо дому - твоего...», «Всюду бегут дороги…», «Дорожкою простонародною…», «Крик станций: останься!», «Поезд» («Не штык - так клык, так сугроб, так шквал. - В Бессмертье что час - то поезд!..»), «Рас-стояние: версты, мили...» и многих других произведениях.

Среди произведений Б. Пастернака: «На всех парах несется поезд, Колеса вертит паровоз…», «На ранних поездах».

В. Маяковский громогласно провозглашал:

Надо жизнь сначала переделать,

переделав, - можно воспевать...

Это время - трудновато для пера,

но скажите

вы, калеки и калекши где,

когда,

какой великий выбирал путь,

чтобы

протоптанней и легше?

Оригинальна трактовка образа духовного странствия и у М. Волошина. Сонет «Над зыбкой рябью вод...» — одно из характерных стихотворений лирического цикла «Киммерийские сумерки. В стихотворениях сборника отразились интенсивные духовные искания поэта, становление его мировосприятия в результате глубокого и на­пряженного переживания поэтом мира, а также внутренней переработки различных философских систем идеалистического

характера и религиозных учений (что впоследствии Волошин охарактеризует как «блуждания духа»; 404).

В сборнике, цельном и стройном по композиции, сквозной темой стала именно тема духовных исканий поэта. И каждый из пяти разделов является определенным этапом в развитии поэтической мысли автора, как бы вехой в духовном развитии. Один из основных мотивов сборника долг, необходимость свершить свой путь. Путь этот, поэт ощущает в неразрывной связанности с целым мирозданием,— и в сборнике развиваются темы матери-земли, земной судьбы человека и его истории, а также космологиче­ские мотивы, мотивы древности человеческого духа и его свя­зи с Космосом. Человеческий дух для поэта — наследник не только истории земли, но и всей Вселенной, «себя забывший бог» (154), воплощенный в человеческое тело и обязанный пройти определенную эволюцию в своем земном бытии. Тоска и память о вечности не дают ему полностью погрузиться в зем­ную жизнь, и поэтому странником, скитальцем, прохожим, из­гнанником, обреченным сотням земных дорог и сомнений, но неустанно ищущим себя, утраченную цельность своего духа, ощущает себя поэт на земле.

Идея пути поэта — странничество — зреет и развивается в сборнике постепенно, от раздела к разделу. Это и длитель­ные странствия поэта по пустыням Азии и Средиземноморью, и духовные скитания — вечное стремление духа, поиск истины. Странничество — это особая свежесть, «детскость» восприятия мира:

Пойдемте по миру, как дети, Полюбим шуршанье осок...

Это путь познания мира, приятия его в свою душу и вопло­щения его в творчестве:

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Все воспринять и снова воплотить.

Путь этот — «суров и строг», ведь странничество — это и осознание своей «странности», инакости, невозможности успокоения и благополучия в реальной земной жизни, отстра­ненность от нее:

В вашем мире — я прохожий,

Близкий всем, всему чужой.

Но душа поэта должна пройти через все испытании прекрасного и трагического земного мира. Итак, от слиянности с землей, с морской стихией, мысль поэта устремляется вверх, к звездам. И одинокий путь ладьи среди морей и ветров оказывается причастным не только зем­ле, но и Космосу. Возвышенный образ «лампады Семизвездья» несет в себе успокоение, доверие к судьбе, веру в то, что путь поэта прекрасен и верен.

«Есть художники, несущие людям хаос, недоумевающий ужас и расщепленность своего духа, и есть другие — даю­щие миру свою стройность. Нет особенной надобности го­ворить, насколько вторые, при равенстве таланта, выше и целительнее первых, и нетрудно угадать, почему в смутное время авторы, обнажающие свои язвы, сильнее бьют по нервам, если не «жгут сердца», мазохических слушателей. Не входя в рассмотрение того, что эстетический, нравст­венный и религиозный долг обязывает человека (и особен­но художника) искать и найти в себе мир с собою и с ми­ром, мы считаем непреложным, что творения хотя бы са­мого непримиренного, неясного и бесформенного писате­ля подчинены законам гармонии и архитектоники» (М. Кузмин).

В заключительной части лирического цикла «Радостный путник» М. Кузмин, естественно, не повторяет ни одного из названных, да и неназванных поэтов. Его путь – это только его и его путь.

Первое стихотворение этого цикла, на первый взгляд, не носит концептуальный характер в плане осмысления образа дороги как жизненного пути.

Внешняя неупорядоченность стихотворе­ния при внимательном рассмотрении оказывается мнимой, лишь скрывающей сценарий «представления». «Кузминская нота» в поэзии 1900-х годов, нота доверия к индивидуальности, нота праздничного во­одушевления звучит также ясно, радостно, динамично, словно первые шаги в загадочное путешествие. Именно в этой подвижности - своеобразной рифмовке, использовании синтаксиса неплавной, "рвущейся" речи: паузы, тире создается ощущение «расшатывания границ» комфортного и дискомфортного мира, превращение ранее дискомфортного состояния в комфортное, способность к обновлению, к поиску пути:

Высоко окошко над любовью и тлением.

Страсть и печаль, как воск от огня, смягчаются.

Новые дороги, всегда весенние, чаются,

Простясь с тяжелым, темным томлением.

Обнаpуживается проблема одиночества, поиска «попутчиков»:

Приходите ко мне, кто смутен, кто весел,

Кто обрел, кто потерял кольцо обручальное…

Во втором стихотворении – жизнь с «чистого листа». В нем почти нет иносказаний: слова конкретны, и благодаря определенности их смысловых очертаний ощутимым становится само движение поэтической речи, сама интонационная основа текста:

Кто собрался в путь, в гостинице не будь!

Кто проснулся, тот забудь видений муть!

Сопутствующие детали - не просто наблюдене путешественника, а откровение художника, пережитое всем его существом. Внешне простые, образы природы оказываются вариантами отражения сложнейших жизненных вопросов. Они не служат украшением, не обрамляют центральный обpаз. Природа молчаливо участвует в каждом душевном побуждении лирического героя, словно ведет с ним невербальный диалог:

Нам дорога наша видится ясна:

После ночи, утро, после зим – весна.

«А устав, среди зеленых сядем трав…», рядом с пpиpодой - олицетворением вечной кpасоты, неизбежно суетными, даже ничтожными оказываются людские заботы. Но это противопоставление поверхностно. Глубже - обpаз мира как хаоса, отталкивающего человека какой-то скрытой в нем угрозой. Мир природы влечет его к себе, но есть черта, дальше которой человеку не дано проникнуть в тайну мироздания. И все же человек вновь и вновь пытается переступить ее границу:

Ты – читатель своей жизни не писец,

Неизвестен тебе повести конец.

Третья и четвертая части цикла - философская лирика, выражающая, то особое самоощущение человека, которое обособлено от злобы дня, благодаря которому постигаются великие истины. Ценностный подход позволяет обнаружить потаенный смысл, в зашифрованных метафорах, самое дорогое, свое откровение о поиске вечных ценностей - Любовь — постоянная тема его лирики — оказывается главным и потому могуще­ственным источником детерминизма в его творчестве:

О чем-то молчим мы и что-то знаем,

Мы собираемся в странный путь.

Не печально не весело, не гадаем –

Покуда здесь ты со мной побудь.

В стихотворениях Кузмина, обычность и даже заурядность великого чувства. Это принципиальная установка Кузмина: его лирический герой — частный человек, дорожащий своей «нормальностью». Для поэта насле­дие веков — история нюансов поведения и вкусовых предпочтений. Любовное коллекционирова­ние таких «мелочей» оказывается важнее глобальных обобщений. Характерно свободное нанизывание образов, как бы составление разноцветной мозаики. Стихотворения внешне движутся логикой простого перечисления. Кузмин порой отказывается от сильнодействующих регуляторов ритма — метричес­кой упорядоченности, строфики и рифм. Стих «расша­тывается» почти до прозы, становится верлибром. Использованы и более тонкие, неочевидные способы композиционной организации.

Так передается душевная освобожденность, «святая прозрачность», «вереница взоров радостных». Однообразие повествовательной интонации переби­вается у Кузмина смелыми неожиданными метафорами («В груди нет жала и нету жалобы»; «Нежнее воздуха воздух веет»).

Чья рука нас верно водит,

Заплетая в хоровод?

Милые мелочи — почти пароль ранней лирики Кузмина. Недоброжелатели даже упре­кали его в легковесности, эстетстве и пристрастии к красивым безделушкам. Однако любование миниатюр­ными подробностями живой жизни неотделимо в его лирике от тонкой иронии, придающей стихотворению более глубокое смысловое измерение. Даже звуковой состав излюбленного поэтом словосочетания небезраз­личен к стихии игры: ударные слоги двух слов застав­ляют вспомнить о мимике и миме. «Мим» (от греч. мимос) — не только актер пантомимы. Первое значе­ние слова — особое комедийное искусство в греческом театре, жанр импровизации на сцене. Отсвет этого ис­кусства различим в поэтических произведениях Ми­хаила Кузмина.

Один из наиболее важных мотивов "доpожной" лиpики - это восстановление внутpеннего единства человека. «Неизменный иль изменный» - автор с помощью оригинальной поэтической метафоры ставит проблему поиска человеком истины, полноты бытия, самодостаточности:

Мы идем одной дорогой,

Мы полны одной тревогой.

Кто преступник? Кто конвой?

А любовь, смеясь над нами,

Шьет нам пестрыми шелками,

Наклоняясь над канвой…

Создается впечатление намека на нереализованные возможнос­ти:

Вышивает и не знает,

Что-то выйдет из шитья.

«Как смешон, кто не гадает,

Что могу утешить я!»

Слово "судь-ба" означает не что иное, как древнеславянские сокращения "суть Бога" и "суд Бога". Невольно вспоминается известное выражение о взаимосвязи привычки, характера и судьбы. Кажется, из-под пера М. Кузмина открывается путь к глубокому, скрытому чувству гармонии, ощущение, соприкосновения судьбы с Высшим силам. И если говорить о любви в творчестве Кузмина, то она божественна, она выше страстей, привязанностей, ревности, всего того, что омрачает жизнь.

Для Кузмина созидание, творчество, искусство – возможность художественными средствами приблизить свой духвный мир к желанному идеалу. Из бесконечного пространства Кузмин – художник, музыкант, хореограф СЛОВА осознанно или неосознанно предлагает читателю свой храм, талантливый художественный обpаз своего духовного мира:

Неизвестен путь далекий:

Приведет, иль заведет…

Жизненный путь - выpастание. Когда дерево растет вверх, его корни растут вниз, в глубину. Чем выше поднимается дерево, тем глубже проникают его корни. Не может выжить высокое дерево с короткими корнями; они не смогут удержать его. Жизненный рост - это и погружение внутрь, к корням, истокам, к началу жизни, ее ВОСКРЕШЕНИЮ.

Кто в образе попутчика-спутника? Более или менее близкие люди, случайные лица? Может быть те, которые способствуют обредению истинных ценностей, тех смысловых универсалей, обобщающих опыт человечества. Смысл ценностей уникален для каждого человека, и для М. Кузмина и для каждого момента в его жизни. Чаще всего человек чувствует одиночество и скуку, когда живет по мертвым образцам, едет по накатанной дороге. Кто или что способствует духовной трансформации, благодаря которым человек переживает нечто, что случилось внутри. Чистой душе Кузмина дорого все. Маленький стебелек так же важен для существования, как и гигантская звезда; без этого стебелька жизнь была бы беднее, он уникален, незаменим. Использо­вание мелких по-разному метризованных фрагментов создает ощущение ритмической мозаики. В стихотворении «Мои предки» трижды звучит слово милые. Отношение к миру и людям у Кузмина проникнуто заботливым вниманием к частностям — или театрали­зованных празднеств.

Плавный ритм, уменьшенная резкость видения: «неизвестен путь далекий». Нарастает размах колебаний в длине отдельных стихов. «Уж не слышен конский топот…» создается впечатление нарастания внутренней динамики, менее всего похожей на передвижение по Земле, скорее создается ощущение полета: «прямо нас звезда ведет…»

Наконец, в финальном обобщении чувство любви и памятливой нежности к людям прежних поколений:

Наши песни – не унылы:

Что нам знать? чего нам ждать?

Пусть могилы нам и милы,

Путь должны мы продолжать.

Далее доpога жизни становится обширнее, она уже не маленькая тpопинка, огpаниченная близкими людьми, все Существование становится близким.

Человек-странник на жизненном пути не является чем-то отдельным, все путники соединены миллионами дорог в Неведомое:

Мудро нас ведет рукою

Кто послал нам этот путь.

Что я скрою? что открою?

О вчерашнем дне забудь.

Смысловой итог стихотворения — спокойная вера лирическим героем в мудрость мироустрой­ства, обеспечивающая незримое постоянство « таланта, знание своего материала и формы и соответствия между нею и содержанием». Теми важными составляющими тайны Искусства.

«Мы учимся, так сказать, кладке камней в том здании, зодчими которого хотим быть; и нам должно иметь зоркий глаз, верную руку и ясное чувство планомерности, перс­пективы, стройности, чтобы достигнуть желаемого резуль­тата. Нужно, чтобы от неверно положенного свода не рух­нула вся постройка, чтобы частности не затемняли целого, чтобы самый несимметричный и тревожащий замысел был достигнут сознательными и закономерными средствами» (М. Кузмин).

Композиционно – это трехчастное художественное произведение, с богатейшим содержанием, оригинальным жанром, универсальным назначением. Композиция скрепляет элементы формы и подчиняет их идее, «интегрирует и устанавливает синтетическую взаимосвязь великих пар противоположностей, тем самым, создавая новые формы духовного проявления» (ейли). Композиционный строй помогает обнаружить замысел, лучше понять мысль художника, причем, в композиции отражается не просто авторская мысль, но ее движение (мысль в ее противоречиях, в борьбе). Идея поэта выявляется и в композиции и через композицию. Кажется, эта стройная, гармоничная, логичная триада, подобно треугольнику вырастает из точки «искры», «кометы» в первой главе, ширится и растет во второй и достигает божественного апогея в третьей:

Будет завтра, есть сегодня,

Будет лето, есть весна.

С корабля опустят сходни

И сойдет Любовь ясна.

«Когда видишь Кузмина в первый раз, то хочется спросить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?», но не решишься, боясь получить в ответ: «Две тысячи»... Но почему же он возник теперь, здесь, между нами, в трагической России, с лучом эллинской радости в своих звонких песнях и ласково смотрит на нас своими жуткими, огромными глазами, уставшими от тысячелетий?» (М. Волошин)

Обращаясь к произведениям искусства М. Кузмина, которые порой влияют даже не на уровне сознания, а на подсознательном уровне, читатель может не только задуматься над высокими материями, но и на глубинном эмоциональном уровне почувствовать необходимость выработки жизненных ценностных ориентиров. Чеpез обpаз дороги жизни в искусстве пpокладывается свой жизненный путь, путь к себе.

«Искусству доступны все времена и страны, но направ­лено оно исключительно на настоящее. Прошлое и буду­щее занимают его или как заключающиеся в настоящем или окрашенные еще острее современностью» (М. Кузмин).

, , Снигирева литература XX века: проблемы и имена. Книга для учителей и учащихся. Екб., 1994.

«На железной дороге» в кн. Анализ одного стихотворения. Межвузовский сборник. Ленинград. 1985

Кошемчук «Над зыбкой рябью вод» в кн. Анализ одного стихотворения. Межвузовский сборник. Ленинград. 1985