НИУ Высшая школа экономики
Соотношение принципа недопустимости противоречивого поведения и отказа от права
Существование общего запрета на противоречивое поведение (в странах общего права – эстоппель; в ФРГ – venire contra factum proprium; далее, для краткости – vcfp) принято объяснять отсылкой к принципу добросовестности. Указанная точка зрения доминирует в странах общего права, а также ФРГ. Используют ссылку на частные случаи vcfp как проявления принципа добросовестности суды Швейцарии, Нидерландов, Греции[1]. Склоняется к этому и отечественная доктрина.
Тем не менее, как показал в своем компаративном анализе F. Ranieri, в тех ситуациях, в которых немецкий суд признал бы наличие противоречивого поведения, суды ряда европейских стран в невозможности последующей реализации права усматривают результат односторонней сделки – отказа от права. Указанный подход можно встретить в решениях судов Австрии, Франции, Бельгии, Италии. Такая квалификация напрашивается уже в силу традиционной формулировки идеи, выражаемой принципом vcfp: лицо посредством своих действий или бездействия (предшествующего поведения) создает доверие у другого лица относительно того, что оно не намеренно реализовывать свое право. С позиций теории волеизъявления поведение, создающее доверие, можно расценить как отказ от права. Отсутствие ясности привносит также и то, что в самой ФРГ нет единогласия по поводу целесообразности выделения рассматриваемого принципа[2].
Непосредственное практическое значение определения природы vcfp заключается в применимых к данным отношениям правовых нормах. Так, в случае квалификации предшествующего поведения как волеизъявления и, соответственно, сделки, неизбежно вытекает вывод и о распространении на него всех норм о сделках, изъятие из которых допустимо лишь в порядке исключения[3].
В немецкой доктрине зачастую указывается на то, что условием отказа от права является наличие на то воли правообладателя, в то время как утрата права вследствие vcfp наступает вне зависимости от его воли[4]. Однако, согласно с современным состоянием теории сделок, волеизъявление как объективизация воли должно трактоваться так, как понимает его адресат волеизъявления[5]. Неясно при этом, каким образом требование существования воли может служить основанием разграничения юридических фактов, если до определения их природы нельзя сделать вывод о наличии к ним такого требования. Отсюда следует вывод, что через волевой аспект отказ от права и vcfp разграничить невозможно[6].
Более плодотворным может оказаться сопоставление характера поведения, создающего доверия в рамках vcfp, и внешней стороны отказа от права как сделки – волеизъявления. Весь спектр случаев, в которых немецкие суды и доктрина усматривают наличие vcfp, можно разбить на три группы. Первую группу объяснить через понятие сделки можно лишь посредством недопустимого растяжения понятия сделки. Проблематично, например, увидеть сделку в действиях лица, которое выдавало себя за предпринимателя, в результате чего лишилось возможности обратиться за помощью к потребительскому законодательству.
Ко второй группе vcfp относятся те случаи, в которых поведение, создающее доверие, внешне схоже с конклюдентным отказом от права. Немецкие суды и доктрина возможность отказа от права посредством конклюдентных действий не отрицают. При этом подчеркивается, что отказ от права должен быть выражен недвусмысленно. Здесь может лежать грань между отказом от права как односторонней сделкой и утратой права в следствие vcfp: последний требует меньшую степень однозначности действий, то есть меньше оснований для вывода о том, что лицо хочет отказаться от права. Однако неясно, где пролегает такая грань. Можно ли, например, говорить об отказе от права на оспаривание сделки, если лицо принимало исполнение по ней?
Третью группу образуют случаи фактически отказа от права, являющегося, однако, в силу определенных причин недействительным. Например, обещание не реализовывать право, данное в устной форме, когда закон требует письменную и предусматривает недействительность в качестве последствия несоблюдения формы. Вряд ли в таком случае можно говорить о том, что поведение является двусмысленным.
Из этого следует, что не все случаи vcfp могут быть отграничены от отказа от права. Таким образом, обособление vcfp обусловлено не догматическими соображениями, или, по крайней мере, они играют вторичную роль. В действительности даже те авторы, кто настаивает на самостоятельном месте такого поведения в «пандектном шкафу», указывают на то, что при ином подходе невозможной будет утрата права в тех случаях, когда нарушаются условия действительности сделки, а также когда отказ от права законом вообще не допускается[7]. Таким образом то, что изначально позиционировалось как следствие догматических изысканий, становится самоцелью – выведение при определенных обстоятельствах отказа от права из-под норм о сделках. В качестве примера можно привести следующее дело из немецкой судебной практики. Между адвокатом и лицом, интересы которого он отстаивал, был заключен договор, включавший механизм «гонорара успеха». Не добившись нужного решения, адвокат заявил о недействительности такого условия как противоречащего закону и потребовал установленной законом платы. Суд в удовлетворении такого требования отказал, сославшись на принцип vcfp[8].
Включение в группу vcfp де-факто отказа от права оправдано в тех случаях, когда такая сделка является недействительной. Действительный отказ от права производит правовой результат вне зависимости от обстоятельств vcfp и не требует дополнительной ссылки на принцип добросовестности. Мы не видим во включении в ряде случаев недействительного отказа от права в группу vcfp чего-то недопустимого, так как если мы признаем защиту доверия, возникшего на основании менее однозначных действий, то и недействительный отказ от права нельзя отрицать как возможную предпосылку возникновения доверия (a fortiori). Разумеется, применение всего спектра случаев vcfp допустимо лишь при наличии особых обстоятельств, к которым доктрина и судебная практика ФРГ относит систему взаимозаменяемых и взаимодополняющих элементов: оправданность доверия, основанные на нем материальные и нематериальные расходы, степень вменимости поведения и др.[9] Иначе для де-факто отказа от права это означало бы обход норм о сделках, а для иных случаев vcfp – попрание автономии воли.
Отказ принципу vcfp в признании, казалось бы, должен привести к логичному выводу об отсутствии связанности лица в решаемых с помощью vcfp случаях. Тем не менее, суды указанных выше европейских стран, не ссылаясь на vcfp, зачастую приходят к тем же решениям, что и суды ФРГ. Отличается лишь способ обоснования: во-первых, в делах, где констатировать наличие сделки проблематично, суды прибегают к фикции, во-вторых, иногда даже игнорируются нормы, препятствующие совершению отказа от права. Например, в судебной практике Австрии в качестве действительного конклюдентного отказа от права ссылаться на истечение исковой давности квалифицировалось вступление в переговоры, в то время как закон не допускал отказа от права даже в открытой форме[10]. Очевидно, что целью такого подхода является вынесение справедливого решения, которого не всегда позволяет добиться ригоризм позитивного права.
Стоит признать, что немецкий подход имеет преимущества. Во-первых, желаемый результат достигается посредством одной, а не двух фикций. Во-вторых, при выделении vcfp акцентируется внимание на его исключительном характере, необходимости поиска объекта защиты, которым является, прежде всего, доверие, подкрепленное материальными или нематериальными затратами. При трактовке связанности лица в таких случаях через понятие сделки, такие обстоятельства могут учитываться лишь в имплицитном порядке.
Можно сделать следующие практические выводы. Даже недействительный отказ от права может иметь силу при учитываемых vcfp обстоятельствах. Если имеются основания применения vcfp, то к действиям (или бездействиям) лица, в том числе к недействительному отказу от права, нормы о сделках применяются лишь в порядке исключения.
Библиография
1. Canaris C.-W. Die Vertrauenshaftung im deutschen Privatrecht. München: Beck, 1971.
2. Dette H. W. Venire contra factum proprium nulli conceditur: zur Konkretisierung eines Rechtssprichworts. Berlin: Duncker und Humblot, 1985.
3. Harke J. D. Allgemeines Schuldrecht. Berlin: Springer, 2010.
4. J. von Staudingers Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch: Staudinger BGB. Buch 2. Recht der Schuldverhältnisse; §§ 241-243.
5. Münchener Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch, 5 Aufl. München: Beck, 2006.
6. Palandt: Bürgerliches Gesetzbuch, 73. Aufl. Beck: München, 2014.
7. Ranieri F. Europäisches Obligationenrecht: ein Handbuch mit Texten und Materialien. Wien; New York: Springer, 2009.
8. Wieling H. J. Venire contra factum proprium und Verschulden gegen sich selbst // AcP. 1976. 176. S. 334-355.
[1] Ranieri F. Europäisches Obligationenrecht: ein Handbuch mit Texten und Materialien. Wien; New York: Springer, 2009. S. 1825-1873.
[2] Wieling H. J. Venire contra factum proprium und Verschulden gegen sich selbst // AcP. 1976. 176. S. 334-355. Harke J. D. Allgemeines Schuldrecht. Berlin: Springer, 2010. S. 333-335.
[3] Canaris C.-W. Die Vertrauenshaftung im deutschen Privatrecht. München: Beck, 1971. S. 432.
[4] См, например: Palandt: Bürgerliches Gesetzbuch, 73. Aufl. Beck: München, 2014. S. 273 (Rn. 91) (автор Комментария – Grünenberg C.).
[5] Wieling H. J. Op. cit. S. 334-335. Harke J. D. Op. cit. S. 333-334.
[6] Münchener Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch, 5 Aufl. München: Beck, 2006. S. 182 (Rn. 263) (автор Комментария – Roth H.).
[7] J. von Staudingers Kommentar zum Bürgerlichen Gesetzbuch: Staudinger BGB. Buch 2. Recht der Schuldverhältnisse; §§ 241-243. S. 412 (Rn. 287) (авторы Комментария – Looschelders D. Olzen D.).
[8] Wieling H. J. Op. cit. S. 339.
[9] Подробнее: Dette H. W. Venire contra factum proprium nulli conceditur: zur Konkretisierung eines Rechtssprichworts. Berlin: Duncker und Humblot, 1985. S. 51-79.
[10] Ranieri F. Op. cit. 1829-1835.
