Гмыри, 40 – этот адрес вызывает явно не лучший ассоциативный ряд у знающих его. У некоторых же, на вопрос, как найти дом, ответ не находится прежде, чем не уточнить: малосемейка. Вот тогда с явно презрительной миной укажут на кирпичную свечку-девятиэтажку.
Издали – дом как дом. Правда, вблизи обращает на себя внимание разительный контраст: новые, ухоженные окна-стеклопакеты, «тарелки» спутникового телевидения соседствуют с захламленными балконами и, кажется, никогда не мытыми окнами. Безобразно зияет отверстие на месте входной двери подъезда. Дальше – больше… Электрощиты в коридорах вывернуты с «корнями» и держатся буквально на проводах. С мусоропроводом ничего нового: забит сверху донизу, а по «привычке» некоторые жильцы верхних этажей приноровились сбрасывать мусор прямо на крышу строения, находящегося вровень со вторым этажом. Там сейчас эдакий солидный мусорный полигон. И это, несмотря на то, что несколько евроконтейнеров находится в двух шагах. Впечатление о жильцах дома вырисовывается невольно.
– Привычка – вторая натура, – говорит молодой мужчина, увидевший наш «интерес» к явному человеческому свинству. – Я живу здесь восемь лет. Пока решить иначе квартирный вопрос не представляется возможным, приходится все это терпеть. Постоянное хождение по коридорам (они здесь протяженностью на всю длину дома с входными дверями и квартиры по обе стороны – прим. ред.) каких-то подозрительных личностей: пьяных, обкуренных… Иногда на вопрос, что они здесь делают, едва выговаривают: «Живу я здесь».
Ощущение, что сюда переселяется только такой контингент. В свое время маклеры скупили подешевле здесь квартиры и стали обменивать их на гораздо большую жилплощадь у глубоких должников, алкашей. «Переселенцы» появились здесь со своими устоями, привычным бытом. Они там где-то жили не по-людски, а здесь им вообще раздолье, концентрация «своих» – высокая. Понимаю, что нужны какие-то меры, ну хотя бы на уровне жэка, исполкома… Что толку от того, что мы не раз пытались обговорить проблемы на собрании жильцов. Так ведь на них приходят только те, кто их сам организовывает и хотел бы спросить по всей строгости с нерадивых. Вот недели три назад побелили подъезд, неважно как, но все-таки стало не так жутко. Узнать, пойдет ли дальше этого, спросить не у кого…
А ведь и впрямь. Пытаемся связаться с жэу № 2, в ведомстве которого находится дом. Взявшая телефонную трубку мастер подтвердила сложный состав жильцов, сослалась на неуправляемость оных: разворовали… захламили… наставили перегородки… говорить без толку.
Когда последовали конкретные вопросы: о должниках за коммунальные услуги, что предпринимается в отношении элементарных нарушителей, диалог был прекращен по инициативе жэковской стороны. Дескать, надо проконсультироваться у вышестоящего начальства, но мастер пообещала обязательно перезвонить. Звонка мы не дождались. То ли консультация не состоялась, то ли «добро» на продолжение разговора не было получено.
Узнав о том, что предмет разговора – «малосемейка» по Гмыри, 40, добрый знакомый-комбинатовец, проживший там достаточно долго, изумился неблаговидной участи некогда «родного гнезда».
– Я заселился в него в числе первых: 10 февраля 1978 года, – рассказывает металлург. – Это был первый дом для малосемейных. Приличные комнаты. На нашей «западной» стороне – площадью почти 18 квадратов, небольшая ванная комната, на кухне встроенный «холодильник» для овощей, горячая вода. Вскоре в доме появились телефоны. У нас была очень дружелюбная атмосфера. Хорошее, уважительное отношение к соседям – норма. А жильем мы очень дорожили. И поэтому все, что вы сейчас рассказываете, – досадно.
Как же умудрились общими усилиями довести дом до ручки, до такой дурной славы?!
Ирина Еремина, Нина Яровая
