(Павловский Посад)
Русская история в поэтическом освещении
Владимира Смоленского
Творчество Владимира Алексеевича Смоленского (1901 – 1961), представителя «младшего» поколения парижской эмиграции, являет собой характерный для его сверстников взгляд на русскую историю и в то же время несёт отпечаток индивидуального опыта самого поэта. На его лирику повлияли исторические концепции целого ряда мыслителей Русского Зарубежья. Наиболее близкими Смоленскому были идеи , в особенности предпринятое философом осмысление причин и глубинного смысла катаклизмов, пережитых Россией в первой половине ХХ века[1].
В становлении гражданского сознания Смоленского сказался его жизненный опыт. Детство, проведённое в родном имении на Дону (семья принадлежала к потомственному дворянскому роду), боевая служба в Добровольческой армии, расстрел отца, эвакуация из Крыма, – столкновения со смертью, бремя изгнанничества, – всё это предопределило творческое мироощущение поэта, обусловило содержание и тональность его лирики.
К интерпретации русской истории Смоленский подходил с монархических позиций, связанных в его лирике с традициями православной историософии. В этом отношении ему близки были идеи и настроения И. Бунина, В. Сумбатова, отчасти – Г. Иванова. Казачьи мотивы, особенно ощутимые в поздней лирике Смоленского, ставят его в ряд таких эмигрантских поэтов, как Н. Туроверов, Н. Евсеев, Н. Станюкович.
Отметим также важнейшую в личности Смоленского черту, многое определившую в его творчестве: это поэт постоянной внутренней тревоги, душевной борьбы. В гражданской лирике данная черта проявилась в двух противоположных мотивах, многообразно представленных на всех этапах его творчества. Первый из них – мотив единства с родной страной, её народом, ощущение мистической связи с Россией. Одной из основных скреп этого единства явилось чувство причастности духу русской литературы, осознанная включённость в литературный процесс. Именно поэтов Смоленский считал воплощением «предельной сущности» России[2]. Образы , , и других художников слова неоднократно встречаются на страницах его поэтических книг.
В критических и мемуарных работах Смоленского конфликт между любовью к прежней России и ненавистью к России Советской выводится на более высокий, религиозно-мистический уровень, представая как противоборство небесного и инфернального начал. Более того, этот конфликт осложняется тем, что черты прежней России, её мистическую сущность поэт угадывает и в существовании России новой; тем самым открывается новая грань конфликта: борьба временного с вечным.
Историческая тема вошла в лирику Смоленского не сразу. В довоенном творчестве она лишь намечается, впервые возникая в пяти стихотворениях, входящих во второй сборник Смоленского «Наедине» (1938). Расположение стихотворений в сборнике отражает движение авторской мысли от раздумий о русской истории – через раскрытие поэтом духовной связи с родной страной – к изображению Советской России.
К осмыслению истории родной страны поэт подходит в стихотворении «Огромные, двуглавые орлы...», в котором с первых строк звучит мотив «вековой <...> российской мглы» – центральный для всей гражданской лирики Смоленского. Не называя исторических персонажей по именам, автор определённо намекает на них. Так, «безумный царь, в кольчуге боевой, / Взнесённый над шипящею змеей», – Пётр Первый, «декабрьский ветр в пустынях ледяных»[3] (107) вызывает в памяти образы идущих по этапу декабристов, а описание дуэли отсылает нас к сцене гибели Пушкина.
В стихотворении Смоленского «Иногда, из далёкой страны...» возникает образ страдающего в Советском Союзе народа, духовную связь с которым ощущает поэт-эмигрант. Образы советской «огромной тюрьмы» и эмигрантской «тесной свободы» подробно раскрыты в стихотворении. Однако при внешнем противопоставлении эти образы получают одинаковую оценку – это «тьма», в которой задыхаются обречённые на душевные и физические страдания русские люди.
Стихотворение «Кричи не кричи – нет ответа…» – следующий шаг в художественном постижении Смоленским своей «вечной» связи с Россией. На первом плане теперь не русский народ, а сама Россия, образ которой обретает мистическое содержание. Прозревая в образе России женское начало, вводя мотив мистического «вечного свиданья» с ней, Смоленский сближается с блоковской традицией.
Наконец, в «Стихах о Соловках» и стихотворении «Медленно бредёт людское стадо...» поэт предлагает своё видение современной России. В «Стихах о Соловках» за описанием того, как «живут – нет, умирают» сосланные советской властью на Соловецкие острова люди, прослеживается всё тот же образ «огромной тюрьмы», ещё более страшный. Вводя мотив «равнодушного неба», безразличного к мучениям сосланных, Смоленский говорит о том, что в Советской России не стало Бога: вместо Него там теперь царят «смерть» и «безумие тупое». Тем не менее, автор говорит о богоизбранности оказавшихся в эмиграции поэтов и видит своё и их назначение в том, чтобы быть выразителем «изнемогающей» русской души: «Но для того тебя избрал Господь / <…> Чтоб мог ты за молчащих говорить / О жалости – безжалостному миру» (110).
Совершенно иначе русский народ изображён в стихотворении «Медленно бредёт людское стадо...». Здесь не народ-страдалец, а «тёмная сила», «покорный скот» (111), который не может существовать без стерегущего его жестокого Пастуха. В звероподобных чертах Пастуха угадывается фигура советского диктатора, есть и намёк на репрессии 1930-х годов. Очевидна ориентация автора на пушкинское стихотворение «Свободы сеятель пустынный…». Русский народ у обоих поэтов предстаёт как безвольная, лишённая гражданского сознания стихия, но лишь подразумеваемый у Пушкина хозяин «стада» у Смоленского становится центральным образом, с конкретно-историческим содержанием.
Намного обширнее гражданская лирика представлена в послевоенном творчестве Смоленского. В основе её по-прежнему лежит сложное чувство любви/ненависти. При этом характер борьбы между этими чувствами меняется; эволюционирует и авторский стиль: появляются сюжетные стихотворения, в стихи проникают редкие описания дореволюционного русского быта.
В позднюю лирику Смоленского проникает проблема единства русского народа и казачества, причём в последнем поэт видел самостоятельную нацию. В стихотворении «Мазепа» залогом этого единства названа верность казачества Петру Первому, проявленная в тяжелейшее время. Проблема «Россия и казачество» ставится и в стихотворении «А у нас на Дону…». Выражая своё понимание роли революции и гражданской войны в жизни донского казачества, Смоленский снова возвращается к мотиву «мглы» русской истории, доводя его до предела: проникнутый отчаянием и безнадежностью «всероссийский безвыходный мрак» становится здесь страшным, гибельным. Стихотворение интересно тем, что Дон здесь воплощён в трёх образах. Первое из воплощений, представленное в первой строфе, есть величественный пейзаж, открывающий музыкально-поэтическое начало мирной казачьей жизни: «степь как лира поёт». Именно этот «тихий» Дон, по мысли поэта, был разрушен в годы революции и гражданской войны: «Дон в крови» становится вторым воплощением. Наконец, последняя строка выражает веру героя в обретение «Дона небесного», который видится ему «впереди» исторического пути казачества.
Центр современной истории для Смоленского – революция и гражданская война. В стихотворении «Ангел Смерти» поэт пытается раскрыть их религиозный смысл, представленный как бесовское помешательство народа. Каиновым делом объявляется коммунистическое строительство в отдельном четверостишии: «И не прощённо, не раскаянно, / В гордыне, ужасе и зле / И в страхе бродит племя Каина / По русской авельской земле» (233). Родная земля для поэта – невинная жертва, в этом ореоле святости она и хранится в его душе.
Белому движению посвящено стихотворение «Над Чёрным морем, над белым Крымом…». Поражение врангелевской армии – ангельского воинства – воспринимается Смоленским как свидетельство победы в России инфернальных сил: «И Ангел плакал над мёртвым ангелом… / – Мы уходили за море с Врангелем» (180).
Идеальный образ утраченной России поэт создаёт в «Стансах». Стихотворение автобиографично: «виденье сонное» лирического героя о «погибшем доме» есть художественно претворённые воспоминания поэта о детских годах. Уже современниками Смоленского[4] было отмечено, что идеал России, изображённый здесь, – это Россия усадебная (155–156):
Четыре белые колонны
Над розами и над прудом.
И ласточек крыла косые
В небесный ударяют щит,
А за балконом вся Россия,
Как ямб торжественный звучит…
В воплощении этой темы ритмико-музыкальный строй обретает особую гармоничность, светлую окрашенность.
Совершенно иной образ России поэт создаёт в стихотворении «Твой взор равнодушный и узкий…». Идеальная Империя здесь уступает место «степной» России, «несчастной и дикой стране». Называя «счастье» такой страны «калмыцким», поэт подчёркивает стихийность, иррациональность народной души, чуждой как ценностям европейской рационалистической культуры, так и материалистическим идеалам большевизма. Об утрате этого начала русской души в Советской России сказано в последних строках: «Любовь, что ты помнишь о счастье? / Звезда, для кого ты горишь?» (144).
Фиксируя в «Стансах» гибель дворянской, европейской России, а в стихотворении «Твой взор равнодушный и узкий…» – гибель России «степной и дикой», азиатской, Смоленский снова возвращается к антикоммунистическому пафосу.
Откликался Смоленский и на современные ему события. Осмыслить события Второй мировой войны он пытается в стихотворении «Ты в крови – а мне тебя не жаль…», написанном, по-видимому, вскоре после нападения Германии на Советский Союз. В равной мере не принимая ни сталинского, ни гитлеровского режима, поэт стремится разрешить противоречие на уровне метаистории, обращаясь к мистическому образу России. Его мысль, бесспорно, относится к ряду религиозных: начавшаяся война воспринята им как «расплата за грехи», за коммунистическое «насилие над человеком» (182–183). Смысл испытаний толкуется как очищение, выявление «небесного лица» России.
История собственной жизни и путь Родины соединились в стихотворении «Святая Таисия». С. Дурасов увидел в его центральном образе три смысловых пласта: «преданная, жертвенно любящая жена» (жену Смоленского звали Таисия), «Россия, в её высоких порывах, в страшных бедствиях и падениях» и «женский образ, в чём-то соответствующий жизненному пути, страстям и борениям самого Смоленского»[5]. Отметим также, что в этом стихотворении сведены все основные мотивы авторской интерпретации истории. Здесь и изображение «древней Руси» (видимо, единственное в творчестве поэта приближение к образу Святой Руси), и образ «зыбучего морока финских болот», на которых по воле императора-«антихриста» возник Петербург, и воспоминание о «горящих <…> скитах» и о времени татаро-монгольского нашествия, и очередное обращение к советским «ледяным подвалам чеки» и Соловкам. Вспоминая о великой славе и низких падениях родины, Смоленский говорит и о неразрывности исторической России и Православия. Утрата этого единства в Советской России болезненно переживается поэтом: «От Тебя отступилась небесная рать. / Но мне сладко с Тобой умирать» (195).
Обобщая наблюдения над исторической темой в поэзии Смоленского, необходимо отметить её монолитность: в разные периоды творчества реализуется вполне определённый круг идей, мотивов и настроений, почти неизменными остаются принципы построения образной системы стихотворений. Центральный образ, возникающий у поэта при обращении к истории родной страны, – «вековая <…> российская мгла», «всероссийский безвыходный мрак», сквозь который проступают «вечное» лицо России, её «небесные очи», мистическое женское начало, – многообразно воплощён поэтом как в довоенной лирике, так и в позднем творчестве. Эта «душа» России становится для лирического героя особым предметом веры, духовной опорой в изгнании.
Соединение чувств обречённости, утраты России с осознанной необходимостью борьбы за её духовное возрождение – именно это качество гражданской лирики Смоленского обеспечивает ей собственное место в истории русской поэзии.
[1] Например, в статье «Советский Союз – не Россия»: Советский Союз – не Россия: памятные тезисы. [Б. м., б. и.], 1947.
[2] О кризисе и Поэзии // Меч. 1934. № 1/2. С. 8–9.
[3] Здесь и далее стихотворения цит. по изд.: «О гибели страны единственной…»: Стихи и проза / сост., вступ. ст. . М., 2001 (с указанием номера страницы в круглых скобках).
[4] См.: Библиография: «Поющая книга» // Грани. 1958. № 38. С. 252.
[5] «Они летят безумной, лёгкой стаей В пределы рая иль в пределы ада…» (о стихах Владимира Смоленского) // Крылья голубиные: альманах православных христиан. 2005. Вып. 2. С. 41.
