Феминизация бедности (брифинг)
Подготовлено BRIDGE для Шведского Агентства по Международному Развитию и Сотрудничеству (Sida)
Апрель 2001
BRIDGE (развитие - гендер)
Институт исследований в сфере развития
Университет Сассекса
Brighton BN1 9RE, UK
Tel: +44 (0) 1273 606261
Fax: +44 (0) 1273 621202
Email: *****@***ac. uk
Website: http://www. ids. ac. uk/bridge/
© Институт исследований в сфере развития
ISBN 1 85864 386 4
СОДЕРЖАНИЕ
1
1. Введение 1
2. Решение вопроса бедности и гендерного неравенства 1
3. Семьи, возглавляемые женщинами (СВЖ) 3
4. Участие на рынке труда 4
5. Перемены в понимании бедности 5
6. Последствия для политики 7
6.1 Женщины в подходе развития 7
6.2 Концентрация на гендерных отношениях 8
7. Заключение 8
Библиография 9
1. Введение
Термин «феминизация бедности» восходит своими истоками к дебатам по вопросам одиноких матерей и социальному обеспечению в США в 1970 годах. В последнее время, как в академических кругах, так и в кругах политики развития, ведутся широкие дискуссии по данному феномену. Однако не существует ясности по вопросу того, что же означает «феминизация бедности», а так же может ли данная тенденция получить эмпирическое подтверждение. Феминизация бедности связывалась прежде всего с видимым повышением доли семей, возглавляемых женщинами (СВЖ), и, во-вторых, повышением уровня участия женской половины населения в неформальных низко-доходных городских отраслевых видах деятельности, в особенности в контексте экономического кризиса 1980-х и перемен в Суб-Сахарной Африке и Латинской Америке. Данный термин использовался для определения трех очерченных явлений:
· что среди женщин бедность распространена шире, нежели среди мужчин;
· что их бедность более тяжелая, чем бедность мужчин;
· что существует тенденция к повышению уровня бедности среди женщин, в особенности в связи с повышением числа СВЖ.
2. Решение вопроса бедности и гендерного неравенства
Семья является ключевым местом, где происходит гендерная дискриминация и субординация, а потому является важным аспектом для изучения вопросов бедности и гендера. Однако оценки среднего уровня бедности страны, основанные на опросах семей (по индикаторам дохода или наличия продуктов питания), предполагают, что ресурсы семьи делятся на основе равноправия. Ограниченный объем систематической, гендерно-сегрегированной информации существует, а потому возможно провести эмпирическую оценку тенденций в бедности и ее распространению среди представителей обоих полов.
Рассмотрение бедности часто отрицает разницу между мужчинами и женщинами в разрезе их доступа к ресурсам, доходу и услугам. Такие различия могут происходить в семьях между мужчинами и женщинами, или между отдельными лицами (например, между неженатым мужчиной и незамужней женщиной), либо между семьями, главами которых являются женщины, и семьями, главами которых являются мужчины, причем последние имеют преимущество. Существуют также различия на гендерной основе в уязвимости к болезням и насилию (Враттен, 1995).
Любые программы сокращения бедности могут не достигать женщин напрямую в связи с недостатком контроля над продуктивными ресурсами и результатами, а так же (в особенности для бедных женщин) из-за нехватки времени. Цена экономической реструктуризации в рамках структурных преобразований часто ложится непропорциональным бременем на плечи женщин, посредством повышения рабочей нагрузки, уменьшения потребления пищи, что приводит к суровым последствиям человеческого развития как для самих женщин, так и потенциально для детей, в особенности девочек, которые могут вовлекаться в домашний труд или доходоприносящую деятельность. Более того, существующие программы сетей поддержки тяготели к тому, чтобы нацеливать свои усилия на мужчин, будь то напрямую или косвенно. Более широкие понятия социального обеспечения не принимали во внимание перемены в социальных отношениях (включая гендерные отношения), которые происходят как результат экономической реструктуризации, а также политических и социальных конфликтов (Масика и другие, 2000). Не все свидетельства указывают на дискриминацию женщин в семьях; некоторые фактографические исследования указывают на невыгодное положение мужчин в случае принятия во внимание гендерного разделения труда (Разави, 1999).
В настоящее время имеются обширные труды, показывающие, что мужчины и женщины переживают бедность по-разному, а статус бедности женщины не может определяться по уровню бедности семьи. Менее ясен вопрос связи между уровнем бедности семьи и благосостоянием женщин, или, иными словами, усиливается или исчезает гендерная дискриминация в условиях бедности? Свидетельства из Южной Азии показывают, что дискриминация не исчезает, а в некоторых семьях может даже усилиться, однако это может быть спецификой региона. Суб-Сахарная Африка не имеет ясных свидетельств о гендерной предвзятости в потреблении, однако у женщин гораздо меньше свободного времени, чем у мужчин, и свободное время женщин может сокращаться и далее по мере возрастания уровня бедности. В общем, по мере повышения уровня бедности семьи, среди мужчин может существовать тенденция к тому, чтобы удерживать растущую долю своего дохода с целью поддержания собственных уровней потребления, за счет вкладов в семью. Ограниченные притязания женщин на доходы мужчин могут исчезнуть. В более крайних случаях может произойти полный коллапс нормативных разграничений, приобретаемых посредством брака или прочей поддержки семьи, что может приводить к появлению СВЖ (Баден и Милвард, 2000).
Несмотря на эту неясность, многосторонние и двусторонние организации развития концентрировали свои гендерные политики на предполагаемой связи между гендерным неравенством и расширением масштабов бедности. По данным ПРООН «У бедности женское лицо», из 1.3 миллиарда людей, живущих в бедности, 70% - женщины (ПРООН, 1995:4). Однако нехватка систематической информации, сегрегирующей расходы и потребление на гендерной основе, означает, что такие широкие заявления нередко основаны на сомнительных предположениях. Существует потребность в дальнейшем исследовании с целью избежания создания упрощенных связей, таких, как связь между повышением числа семей, главами в которых являются женщины, и любой «феминизацией бедности».
3. Семьи, возглавляемые женщинами (СВЖ)
При отсутствии хорошей, гендерно-сегрегированной информации, существует тенденция полагаться на сравнение между семьями, главами в которых являются женщины, и семьями, возглавляемыми мужчинами, с целью рассмотрения вопросов бедности и гендера. Ограниченные данные, которые имеются в наличии, похоже, указывают на тенденцию к сдержанному повышению числа СВЖ в восьми из двенадцати стран Суб-Сахарной Африки, исследованных DHS[1]. В Латинской Америке данные DHS также указывают на рост числа СВЖ в пяти из шести стран, для которых таковые данные имелись. Это, однако, вовсе необязательно сигнализирует о повышении числа женщин, живущих в бедности. Более того, этот метод анализа не рассматривает вопросы внутрисемейного распределения ресурсов и бедности, релевантных для большинства женщин.
На настоящий момент имеется достаточно свидетельств об относительных уровнях дохода, структурах семьи и тенденциях в работе между СВЖ и семьями, возглавляемыми мужчинами. Существуют некоторые свидетельства связи между главенствующей ролью женщин и бедностью, однако это отношение ни в коем случае не является однозначным, а в изучении этих вопросов присутствуют существенные методологические и концептуальные трудности. Семьи, возглавляемые женщинами, являются гетерогенной категорией, и могут включать достаточно обеспеченных женщин. Существует боле продвинутый анализ главенствующего положения женщин, который подразделяет эту категорию на подгруппы на основе этапов жизненного цикла, семейного положения и участия в труде. Некоторые подгруппы тяготеют к большей уязвимости к бедности, чем другие. Характеристики этих подгрупп существенно отличаются в зависимости от контекста в связи с определенным количеством факторов, включая глубину социальной поддержки и уровня социальной легитимности, которым обладают разные типы СВЖ (Баден и Милвард, 2000).
Главенствующее положение женщины может иметь позитивные аспекты. СВЖ тяготеют к тому, чтобы быть менее ограниченными патриархальной властью на домашнем уровне, а женщины-главы семей могут иметь более высокую самооценку, больше личной свободы, большую гибкость по выполнению оплачиваемой работы, повышенный контроль над финансами, и снижение или отсутствие физического и/или эмоционального насилия. Женщины-главы семей могут иметь больше возможностей в том, что они обладают повышенной способностью преследовать собственные интересы и благосостояние людей, зависимых от них (Баден и Милвард, 2000). Исследования показали, что структура расходов СВЖ тяготеет к продуктам питания и образованию более, нежели в семьях, возглавляемых мужчинами (Чант, 1995).
Однако в то время как СВЖ могут в некоторых аспектах иметь более благоприятные условия, они сталкиваются с большими трудностями, нежели мужчины, в получении доступа на рынки труда, кредитам, жилью и основным услугам. Также временами имеются дополнительные уровни дискриминации против женщин-глав семей. Семьи, имеющие одного из родителей, большинство из которых СВЖ, также сталкиваются с трудностями того характера, что одному взрослому приходится комбинировать получение дохода с домашними заботами и воспитанием детей. Это, как правило, означает, что родитель может браться только за работу на неполный рабочий день, неформальную работу с низким уровнем заработков, и получать лишь небольшое число дополнительных льгот, или не получать их вовсе (там же) В разрезе влияния главенствующего положения женщины на благосостояние и образование детей свидетельства противоречивы. (Бувинич и Гупта, 1994).
Существует потребность в более осмысленной категоризации главенствующего положения женщин и перекрестной сверке данных широкомасштабных исследований с качественными исследованиями с учетом различий между женщинами-главами семей, в особенности оных на основе вопросов жизненных циклов, семейного положения и социальной поддержки. Требуются более детальные и систематические данные по рабочим часам, источникам дохода, структурам расходов, активах и притязаниях разных типов семей, как для семей, возглавляемых женщинами, так и для семей, возглавляемых мужчинами. Вариации в масштабах главенствующего положения женщин в семьях как внутри, так и между странами, также требуют большего внимания. Ключевым аспектом является то, чтобы не рассматривать главенствующее положение женщины в семье как безусловный индикатор гендерной дискриминации в целом (Баден и Милвард, 2000).
4. Участие на рынке труда
Повышение участия женской половины населения в низко-доходном городском неформальном секторе также считается проявлением феминизации бедности. В связи со стратегиями выживания семей в период экономической реструктуризации возрастает зависимость от работы в неформальном секторе, как для мужчин, так и для женщин. Статистика ООН, однако, показывает, что в неформальном секторе занято больше женщин, чем мужчин (ООН, 2000). Большая незащищенность и более низкие заработки в неформальном секторе, таким образом, рассматриваются как еще одна причина феминизации бедности. Более того, в связи с концентрацией женщин в сфере непостоянного труда или неформальном секторе, законодательные меры либо исключили, либо не применяются в отношении большей части их экономической деятельности.
Подходы рынка труда предлагают альтернативную рамочную структуру для исследования вопросов гендера и бедности, которые избегают проблем группирования на уровне семей. Однако вопрос того, повысилось ли, и почему, участие женщин в неформальном секторе, а также отношения между этим явлением и тенденциями в бедности, все еще не ясен. Эмпирические свидетельства в данном случае также относительно слабы в связи с недостатком данных по многим странам (Баден и Милвард, 2000). Традиционные категории рынка труда имели тенденцию к тому, чтобы закрывать глаза не гендер и концентрироваться, как правило, на видах деятельности формального сектора. Таким образом, они несут ограниченную ценность в выявлении бедных людей. Проблемы измерения усугубляются широким спектром видов деятельности и разнообразными режимами работы, которые характерны для неформального сектора.
Несмотря на то, что деятельность неформального сектора часто ассоциируется с бедностью, в особенности с женской бедностью, здесь присутствует существенная гетерогенность, а мужчины в особенности могут процветать в неформальном секторе. Когда женщины зарабатывают за пределами дома, существуют некоторые свидетельства того, что гендерная предвзятость в распределении ресурсов в семье может исчезнуть (Баден и Милвард, 2000). Поскольку во многих развивающихся странах большинство женщин (и работоспособного населения в целом) заняты в неформальном секторе, это также не предоставляет полезных направляющих для определения статуса бедности (там же).
5. Перемены в понимании бедности
Обзор нынешних подходов к пониманию городского уровня бедности указывает на необходимость расширения того, как понимается и измеряется бедность. Бедность имеет много измерений, а потому ограничение измерений недостатком дохода и уровнем бедности скрывает истинную ее глубину, в особенности для женщин и детей. Стандартные данные по доходам/расходам не охватывают комплексность гендерных различий в бедности и гендерно-дифференцированную оценку благосостояния. Таким образом, может быть полезным исследовать более широкие показатели благосостояния:
· показатели здоровья, такие, как питание, средняя продолжительность жизни, материнская смертность;
· доступ к ресурсам, таким, как участие в рынке труда и заработкам, владение землей и доступ к безопасной воде и санитарным условиям.
Таковые отражают скорее результаты решений по доходам/расходам, нежели способы достижения благосостояния (Кабер, 1996).
Гендерное неравенство в развитии может быть рассмотрено путем использования Гендерного Индекса Развития (ГИР) и Показателя Гендерного Наделения Возможностями (ПГНВ), разработанных ПРООН (ПРООН, 1995). Эти меры могут использоваться для составления рейтинга стран в связи с их достижением гендерного равенства, а не только на основе человеческого развития, как в случае с Индексом Человеческого Развития (ИЧР). ГИР является попыткой определения достижений по тому же набору базовых индикаторов, включенных в ИЧР – средняя продолжительность жизни, образование и доход – однако приводит ИЧР в соответствие с уровнем гендерного неравенства. ПГНВ измеряет гендерное неравенство в ключевых областях экономического и политического участия, таких, как количество мест в парламенте, доля менеджерских должностей, принадлежащих женщинам. ПГНВ, таким образом, отличается от ГИР, который является индикатором гендерного неравенства по базовым показателям (ПРООН 1995: 39; Вах и Ривз, 2000)
Такие меры, как ГИР и ПГНВ добавили вес мнению о том, что женщины более уязвимы к бедности. «Значение Гендерного Индекса Развития каждой страны ниже, чем ее Индекс Человеческого Развития» (ПРООН 1997:39). Кагатай (1998) также считает, что при использовании индикаторов благосостояния, ассоциированных с человеческой бедностью, таких, как уровень грамотности, женщины в среднем имеют двойственно более тяжелое положение, нежели мужчины, практически в любом контексте. Фактографическое исследование из Бангладеш также указывает на свидетельства поддержки неблагоприятного положения женщин (Халеда, 1998).
Однако, по мнению Шахра Разави (1998), эти измерения результатов благосостояния (индикаторы здоровья и доступ к ресурсам) склонны к тому, чтобы использоваться в установлении упрощенных связей с аспектами гендерного неравенства. Это не только ведет к сомнительной политике (см. раздел по последствиям для политики), но также может отодвинуть в сторону другие аспекты гендерного неравенства, такие, как мобильность в общественной сфере и полномочия для принятия решений, которые имеют двойственное отношение к индикаторам бедности. Помимо этого, гендерно-чувствительные индикаторы благосостояния с громадным трудом подвергаются исчислению, а национальные оценки уровня бедности все еще тяготеют к тому, чтобы полагаться на традиционные меры, такие, как доход семьи и потребление продуктов питания.
За последние годы произошло дальнейшее расширение дебатов по вопросам бедности, что привело к более плюралистическому подходу к измерению и оценке бедности и лишений. Все возрастает упор на самооценку бедности, что приводит к таким вопросам, как домашнее насилие и сети социальной поддержки, которые становятся частью основных дебатов о бедности. С гендерной перспективы, это открывает возможности для освещения гендерно-специфических измерений лишений посредством концепций уязвимости, шоков, колебаний, бессилия и т. д. (Баден и Милвард, 2000). Однако методы совместного участия при оценке бедности (например, PRA, PLA) могут подорвать гендерно-специфические интересы, если не будет проведен тщательный контекстуальный анализ (Корнвалл, 2001). Гендерно-чувствительные методологии совместного участия должны развиваться далее. Даже при использовании гендерно-чувствительных методов совместного участия, к примеру, Всемирным Банком в Совместных Оценках Бедности (СОБ), результаты часто отодвигаются в сторону или игнорируются при выработке рекомендаций по политике (Вайтхед и Локвуд, 1999).
6. Последствия для политики
Выражается озабоченность тем, что гендерные вопросы становятся подкатегорией вопросов бедности, а внимание концентрируется только на бедных женщинах, нежели на гендерном неравенстве. Как Указывает Джексон (1994), гендерная субординация не возникает из бедности как таковая. Смешение гендерной обеспокоенности и повестки дня по сокращению бедности сужает масштабы гендерного анализа, который может ответить на вопрос о том, как и почему воспроизводится гендерное неравенство, не только среди «бедных», но и в обществе в целом. Таким же образом, разделение вопросов гендера и бедности может не оказать должной поддержки в усилиях по сокращению бедности, так как может привести к неразберихе в выборе целевой аудитории, поскольку «не все женщины бедные, и не все бедные – женщины» (Кабер, 1994).
6.1 Женщины в подходе развития
Идея «феминизации бедности» может быть проблематичной, поскольку она информирует подходы к снижению бедности о том, какие ресурсы нацеливать на женщин – в особенности микрокредитные интервенции – без попытки изменить базовые «правила игры» (Гетц, 1995; Фрэйзер, 1989 цитировано в Джексон, 1996). Когда женщины являются целевой аудиторией для предоставления ресурсов, часто предполагается, что пособия выделяются напрямую им и их детям, в большей степени, чем ресурсы, нацеленные на мужчин (Бувинич и Гупта, 1997). Также есть мнение о том, что когда женщины получают доступ к внешним ресурсам, восприятие их роли и ценности в семье может измениться, повышая их способность к борьбе за власть, и ведя к более равному распределению ресурсов и полномочий по принятию решений в семье (Сен, 1990). Помимо этого, есть мнения, к примеру, о том, что кредитные программы наделяют женщин экономическими возможностями, а также социальными и политическими, также и в контексте семьи (Хашеми и другие, 1996). Концентрация на женщинах в отрыве от их социальных взаимоотношений не приносит особой пользы в решении вопроса дисбаланса власти, который происходит из этих социальных отношений, что ведет к большей уязвимости женщин перед лицом бедности (Баден, 1999).
Подходы к снижению бедности, которые концентрируются на образовании женщин и девочек, также приводят к упрощенным предположениям. Всемирный Банк выступает за образование женщин и девочек, в особенности в Суб-Сахарной Африке, в связи с его предполагаемой пользой для благосостояния семьи, сельскохозяйственного производства и снижения рождаемости. Их концентрация на «беспроигрышной ситуации» не отражает причинной динамики низкого уровня женского образования и того, как гендерное неравенство предопределяет результаты образования (Разави, 1999).
6.2 Концентрация на гендерных отношениях
Важно рассмотреть вопрос того, как власть, заключенная в гендерных отношениях, может, в некоторых обстоятельствах, выступать посредником для достижения этих желаемых результатов. Быть может, польза от нацеливания ресурсов на женщин извлекается мужчинами (Гетц и Сен Гупта, 1996), или мужчины снижают свой вклад в покрытие расходов семьи по мере того, как женщины повышают свой доступ к ресурсам (Брюс, 1989). Даже когда женщины на самом деле получают повышенный доступ к ресурсам, это может происходить за счет повышения их рабочего беремени, что приводит к их истощению. Когда они имеют контроль над ресурсами, они могут оказаться не в состоянии эффективно мобилизовать эти ресурсы для поддержки устойчивого существования. Женщины могут чувствовать, что они обязаны инвестировать ресурсы, включая свой труд, в «семейное» дело или в детей, ассоциируя свои интересы с интересами других членов семьи, что оставляет их уязвимыми в случае распада семьи. (Баден, 1999).
7. Заключение
В связи с постоянным использованием несоответствующей, гендерно-слепой статистики, сложно обосновать заявление о том, что число женщин, живущих в бедности, растет. Несмотря на наличие свидетельств, поддерживающих тенденцию роста СВЖ, важно не расценивать главенствующее положение женщины как сигнал гендерной дискриминации в целом. Более того, в связи с гетерогенной природой и сложностями в измерении в неформальном секторе, также необходимо проявлять осторожность в использовании этого как индикатора феминизации бедности.
Существуют свидетельства, указывающие на то, что в связи со слабой и условной основой их доли, женщины, как правило, более уязвимы к бедности, а когда попадают в бедность, имеют меньше вариантов для выхода из нее. Гендерная дискриминация в семье и на рынке может привести к неравному распределению ресурсов, что повлечет большую тяжесть бедности для женщин, чем для мужчин.
Однако то, что делает мужчин или женщин более уязвимыми, и разнообразные пути их выхода из бедности – это вопросы, требующие дальнейшего исследования в целях избежания упрощенных рекомендаций по политике, которые могут потерпеть неудачу в рассмотрении корневых причин гендерного неравенства. Несмотря на то, что по гендерному опыту бедности был проведен большой объем работы, все еще существует потребность в обращении большего внимания на сбор гендерно-сегрегированных данных, детальном, контекстном исследовании и сравнительных эмпирических исследованиях. Также немаловажно исследовать, происходят ли гендерно-чувствительные преобразования в политике, и как.
Библиография
Baden, S., 1999, ‘Gender, Governance and the ‘feminisation of poverty’’, second version, BRIDGE (unpublished report)
Baden, S. and Milward, K., 1995, ‘Gender and poverty,’ BRIDGE Report No 30, Brighton: Institute of Development Studies
Baden, S. and Milward, K., 2000, ‘Gender inequality and poverty: trends, linkages, analysis and policy implications’, BRIDGE (unpublished report)
Bruce, J., 1989, ‘Homes divided’, World Development, Vol 17 No 7
Buvinic, M. and Gupta, G. R., 1994, ‘Targeting poor women-headed households and women maintained families in developing countries: views on a policy dilemma’, ICRW/The Population Council, Family Structure, Female Headship and Poverty Projects, February
Buvinic, M. and Gupta, G. R., 1997, ‘Female headed households and female-maintained families: are they worth targeting to reduce poverty in developing countries’, Economic Development and Cultural Change, Vol 45 No 2
Cagatay, N., 1998, ‘Gender and poverty’, UNDP Social Development and Poverty Elimination Division, Working Paper Series No 5
Chant, S., 1995, 'Gender aspects of urban economic growth and development', paper prepared for the UNU/WIDER Conference on Human Settlements in the Changing Global Political and Economic Processes, Helinski
Cornwall, A., 2001, ‘Making a Difference? Gender and participatory development’, IDS Discussion Paper 378, Brighton: Institute of Development Studies
Goetz, A. M., 1995, ‘Institutionalising women’s interests and gender-sensitive accountability in development’, editorial in ‘Getting institutions right for women in Development’, IDS Bulletin, Vol 26 No3
Goetz, A. M. and Sen Gupta, R., 1996, 'Who takes the credit? Gender power and control over loan use in rural credit programs in Bangladesh', World Development, Vol 24 No 1
Hashemi, S. S., Sidney, R. and Riley, A.., 1996, 'Rural credit programs and women's empowerment in Bangladesh', World Development, Vol 24 No 4
Jackson, C., 1994, ‘Rescuing gender from the poverty trap’, paper presented at the conference: Gender and Development: Looking forward to Beijing, at the University of East Anglia, 9-10 September
Jackson, C., 1996, ‘Rescuing gender from the poverty trap’, World Development, Vol 23 No 4
Jazairy, I. and Alamgir, M., 1992, The State of World Rural Poverty: An Inquiry into its Causes and Consequences, Rome: International Fund for Agricultural Development
Kabeer, N., 1994, ‘Not all women are poor, not all the poor are women: conceptual, methodological and empirical issues in the analysis of gender and poverty’, mimeo
Kabeer, N., 1996, ‘Agency, well being and inequality’, IDS Bulletin, Vol 27 No 1, Brighton: IDS
Khaleda, S., 1998, ‘Feminization of poverty: Bangladesh in perspective’, Bangladesh Journal of Political Economy, Vol 14 No 2: 117-30
Masika, R., de Haan, A., and Baden, S., 2000, ‘Urbanisation and urban poverty: a gender analysis’, BRIDGE (unpublished report)
Razavi, S., 1999, ‘Gendered poverty and well-being: introduction’, Development and Change, Vol 30 No 3: 409-33
Sen, A., 1990, ’Gender and cooperative conflicts’ in I. Tinker (ed), Persistent Inequalities, Oxford: Clarendon
United Nations, 2000, The World’s Women 2000: Trends and Statistics, New York: United Nations
UNDP, 1995, Human Development Report 1995, New York: UNDP
UNDP, 1997, Human Development Report 1997, Oxford: Oxford University Press
UNDP, 1998, Overcoming Human Poverty: UNDP Human Poverty Report, New York:
UNDP
Wach, H. and Reeves, H., 2000, ‘Gender and development: facts and figures’, BRIDGE Reprt 56, Brighton: Institute of Development Studies
Wratten, E., 1995, ‘Conceptualising urban poverty’, in Environment and Urbanisation, Vol 7 No 1
Whitehead, A., and Lockwood, M., 1999, ‘Gendering poverty: a review of six World Bank African Poverty Assessments’, Development and Change, Vol 30 No 3: 525-55
[1] Подразделение статистики Секретариата ООН по Исследованиям демографического здоровья (DHS), страновые отчеты
