…Что означают музыкальные сопряжения? Этот вопрос не имел ответа до тех пор, пока Б. Асафьев не открыл интонацию.
Что именно он открыл, и в каком смысле его изыскания можно квалифицировать как открытие - попробуем разобраться.
Понятие "интонация" использовалось и раньше - в лингвистике, где "интонация" считалась и считается совокупностью характеристик произношения - тем, "что и как звучит" в речи. "Интонация", понятая таким образом - видовое явление, равноправное со всеми иными полочками комплексного шкафа - речи. Лингвисты классифицируют ее, выделяя фразовые акценты, вопросительную, утвердительную и другие "интонации" в качестве фонетических кубиков, составляющих мозаику речи наряду с другими. Например, В. Всеволодский-Гернгросс насчитывает в русской речи 16 интонаций:
Вопросительная
Пригласительная
Восклицательная
Увещевательная
Интонация удивления
Повелительная
Звательная
Сопоставительная
Утвердительная
Интонация перерыва или связи
Убедительная (поучительная)
Перечислительная
Положительная
Повествовательная
Просительная
Индифферентная
Это - традиционный взгляд, и ныне сохраняющий устойчивость. Но в речевой интонации, которой системно занялись в начале ХХ века, видна только верхушка айсберга, уводящего в область, далекую и от слова, и от всего понятийного мышления. Открытие же произошло, как только была обнаружена связь между "интонациями" речи - и природой музыки.
Открытие состояло не только в том, что "в музыке тоже есть интонация", - нет. Аналогия между словами, которые произносятся-интонируются, и музыкой, которая исполняется-интонируется, достаточно проста.
Открытие наметилось тогда, когда осозналась связь речевых "интонаций" с тем, из чего сделана музыка. Не только с тем, как она произносится, - а с тем, что такое она сама: "речевая и чисто музыкальная интонация - две ветви одного звукового потока" []. Иными словами - когда осозналось, что интонация может быть не только воспроизведением материала, но и самим материалом.
...Когда было осознано могущество интонации, образовавшей "свое" искусство - музыку, - тогда и запахло открытием, не запланированным ни Асафьевым, ни тем более лингвистами. Как только обнаружилось, что "звуковой поток", разветвившийся на речевую и музыкальную интонацию, един и несводим ни к первой, ни ко второй, - забрезжили подлинные масштабы этого "потока", уводящего в темную, неизведанную глубину.
Это было, как открытие огромного подземного озера, скрыто управляющего наземными явлениями, но недоступного в своей сокровенной глубине. Многие приборы фиксировали его в своих системах координат: и "философия жизни" А. Бергсона с ее панпроцессуальностью, и психоанализ с его пучиной бессознательного, и физиология с ее первой сигнальной системой... Подступ к озеру не случайно активизировался в рамках общего периода (начало ХХ века): озеро настойчиво манило к себе, не позволяя внятно обозначить себя как целое.
Асафьев первым приблизился к озеру вплотную (до последнего считая его сточными водами наземных осадков). Это было именно открытие, - одно из самых важных открытий мировой культурологии и, в конечном итоге, философии - хоть Асафьев на философские эмпиреи никоим образом не посягал. Это - открытие совершенно новой грани мира; оно буквально переворачивает не только музыковедение, но и лингвистику, и психологию, и семиотику, и эстетику, и саму теорию познания; насколько переворачивает - не осмыслено до сих пор. Слишком велика инерция сведения всего и вся к слову.
Сейчас, "на расстояньи", есть возможность яснее осознать масштаб этого открытия - и понять, что речь идет не о специфически музыкальном явлении, или даже о явлении, общем для музыки и речи, - а о совершенно особом информационном явлении, относимом к мышлению вообще, - и не только к человеческому. Строго говоря, философские категории с их традиционными семантическими шлейфами - мышление, сознание, познание, бытие и т. п. - клеятся к интонации нехотя, с трудом: против этого восстают все традиции их бытования, стоящие, как три кита на черепахе, на слове.
Что же такое интонация?
Увы, любой ответ на этот вопрос будет бравурой ума. Интонация - тайна за семью печатями. Не определены ни пределы, ни сущность этого явления. Правда, в оправдание мыслительной лености отметим, что интонация лежит в пределах, которые, как черные дыры, поддаются изучению только по поведению соседних объектов. Антенна рацио не ловит эту волну.
Можно сказать более-менее условно: интонация - это род информации, передаваемой/воспринимаемой рефлекторно. Или так: интонация - это доязыковый смысловой субстрат общения живых существ.
"Доязыковый" - потому, что его элементы нестабильны, ибо существуют только в становлении, в процессе. Когда лингвисты выделяют конкретные "интонации" в качестве языковых знаков - это не более, чем удобный способ назвать вином бутылку оного: на деле имеются в виду смысловые/синтаксические ситуации, оформляющие и вызывающие к жизни ту или иную интонацию, - а не сама интонация. Всеволдоский-Гернгросс выделил на самом деле не 16 "интонаций", а 16 понятийно-смысловых ситуаций, каждая из которых имеет свое отражение в интонации (измененное всякий раз новым рельефом ее ряби). (А вот, скажем, смех и плач разлить по бутылкам труднее.) Так случилось потому, что интонация рассматривалась, как нечто, производное от произношения, а не как самостоятельное измерение.
"Субстрат" - потому, что интонационность потенциальна: всякая интонация рождается заново, всякая форма ее никогда ранее не существовала. Даже "одинаковые интонации" будут только сходны по смыслу, но не одинаковы.
"Живых существ" - потому, что мы понимаем "интонации" животных. Почему и как понимаем - неизвестно, но факт понимания подтвердит всякий котолюб и собаковод. Асафьев считал, что "интонирует только человек", - но не будем умножать сущности: если наше понимание животных не интонационно, если их "речь" не интонация, - что же это? В случае отрицательного ответа придется допустить существование "еще одного" смыслового субстрата, "такого же", как интонация, - а бритва Оккама сбривает подобные ответы.
Что нам известно об интонации? И что - неизвестно? Итак, займемся определениями. В их несовершенстве попытаемся оправдаться позже, - а здесь обозначим то, без чего невозможно продолжение нашей книги.
Бытие интонации, как процессуального явления, имеет динамику становления, которая условно выражается в трех этапах-статусах (асафьевская триада imt): 1) интонационность - чистый субстрат-потенциал; 2) интонирование - становление интонации, процесс ее воплощения (в том числе и в языке), ее материального бытия "здесь и сейчас"; 3) интонация - результат, ставший в памяти или в тексте, сервирующий уму блюдо, неуловимое в процессе. Каждый из терминов обозначает не отдельное явление, а разные статусы одного и того же явления. Именование всех трех статусов одним словом "интонация" приводит к смешению терминов и путанице, поэтому далее все три термина будут разграничиваться.
Отметим сразу: определение интонации как "языка" и "системы" неверно. Наше озеро разливается стихийно, вне набережных и шлюзов. Главный признак языка - стабильность элементов; стабильна же не интонация - а синтаксические, эмоциональные, жизненные и другие ситуации, в которых она оформляется. Это - принципиальный момент, уберегающий нас от распространенной подмены предмета: исследовать вместо вина бутылку. Он относится к любым языкам - и к сложнейшим, и к простейшим; и к человечьим, и не только. Систематизации поддается только ставшее, а не становящееся; интонация может быть информационнным материалом для языка и системы. Ставшая интонация переходит в иное качество - в образ или в текст, - и уже как таковое поддается типизации, а потому - и относительной систематизации.
Итак, отметим первую веху: интонация передает смысл в обход понятия. Передача и восприятие интонационной информации осуществляется непосредственно, напрямую, без именования. Потом, правда, возможно именование (опосредование понятием) - "какая интонация?" (смеха, плача, гневная, восторженная, etc.), - но это уже будет не интонация, а ее понятийное отражение, для которого она будет таким же объектом, как и любой другой. Внепонятийность - суть интонации. Интонация и понятие живут в разных плоскостях бытия и воспринимаются разными отсеками мозга и мышления.
Интонирование мобильно и процессуально. Оно живет только в реальном времени; в нем нет прошлого и будущего, а есть только настоящее. "Как же?..", негодующе воспротивимся мы - и... вновь сообразим, что держим в руках бутылку, а вино - утекло меж пальцев. Винные погреба нашей памяти содержат тысячи, миллионы отпечатков интонации, вошедших во временную трехмерность - и каждый из них может ожить только в сугубом "сейчас". Интонационный опыт (память) способен "консервировать" интонацию в образах; его накопления - материал интонационного познания. Однако понимание интонации происходит только синхронно ей, "здесь и сейчас", вне зависимости от того, где оно происходит - в реальности или в памяти (в воображении).
Теперь отметим вторую веху. Лингвисты говорят об "интонациях"-элементах речи, включенных в ее систему. Асафьев уже говорил об интонации как субстрате - "звуковом потоке"; но и для него, как и для лингвистов, интонация живет только в звуке.
...Представим: пантера перед прыжком; разнеженный кот на подушке; выражение лица - такое, сякое, изменчивое в каждый произвольно взятый миг; тысячи поз и движений тысяч людей, видимых нами каждый день - энергичных, вялых, воодушевленных, нервных, добрых и злых, - что это? Прикосновения: нежное - любящего существа, резкое - агрессора, раздраженное, настойчивое, требовательное, индифферентное, - что это? Как мы их понимаем?
Для пущей наглядности возьмем комплексные примеры: жестикуляция говорящего человека (не исчезающая и в телефонном разговоре); телодвижения пианиста, скрипача, танцора, - можем ли мы приблизительно восстановить по ним, что звучит? Если да - как же?
Свести подобное понимание к опыту не выйдет: понимание на основе опыта предполагает результат и его осмысление (собака лает, рычит, кусает - больно!), а то, о чем говорим мы, понимается само в себе, вне соотнесения причины со следствием. Вновь пригодилась бритва Оккама: коль все это не интонация, - что же это? Стоит ли допускать существование других смысловых субстратов?
Итак, человек воспринимает звуковую и двигательно-моторную интонацию. (Что воспринимают другие существа, ведомо только им.) Обе формы в совокупности представляют собой синкретическое двуединое явление: сама звуковая интонация есть следствие двигательно-моторных действий (например, вибрации связок).
Двигательно-моторная интонация может являться в зрительной и осязательной форме. Любая поза, движение, прикосновение, которые мы воспринимаем как характеристики состояния, а следовательно, понимаем - интонация. Например, игра на фортепиано - синкрезис и синтез звукового, пластического и осязательного интонирования. Наглядным воплощением синкрезиса звука и движения является танец, по определению невозможный без музыки (пусть воображаемой, пусть потенциальной). Поза - "застывшая интонация", давшая жизнь пространственным искусствам - отдельно выхваченный момент движения-становления.
Здесь нас ждет парадоксальный - но простой, в сущности, вывод: интонационно все. Вселенная интонационна. С поправкой: - для воспринимающего. Все - материал для чувственного опыта-сопереживания миру, все вливается в копилку-"винный погреб", откладываясь там во мнемоническом фонде впечатлений.
Любой звук, любое движение, любое прикосновение человек (и, вероятно, не только он) воспринимает интонационно - даже те, которые произведены неживыми/некоммуникативными объектами (скрип железа, покачивание деревьев, очертания ветви, касание ткани). Но не всякий раздражитель передает интонацию: ее источником может быть только живое существо. (Возможно, здесь нужно добавить - "...некоего уровня развития", - но это сфера загадок, неактуальная для нашей книги.) С другой стороны - все, что делает живое существо, интонационно. Интонационна сама его жизнь, - ее становление, ее развертывание во времени.
Таков парадоксальный механизм интонационной радиорубки: мы воспринимаем интонацию везде, - но не везде она содержится. В вое ветра, в рельефе камня ее нет, - но для нас она есть, и мы оживляем окружающий нас мир, интуитивно уравнивая его с живым миром отправителей живых сообщений. Здесь, вероятно, - корни анимизма-одухотворения всего сущего, свойственного в той или иной мере всякому человеку; и здесь же - корни всех искусств, которые в данном ракурсе можно определить, как формы управления интонационностью.
И здесь же пришло время для третьей нашей вехи: итак, интонирование может быть намеренным и ненамеренным. Точнее, степень его интенциональности может простираться от нулевого уровня, тождественного жизни (всякий миг интонационен) - до конкретной, максимальной нацеленности на конкретную реакцию конкретного адресата. Адресатом интонирования может быть весь мир, а может быть и "вот это" чувство "вот этого" существа. Поза спящего интонационна, но никому конкретно не адресована; крик капризного ребенка адресован конкретной реакции конкретного человека - несчастной мамы. Кроме того, адресат может быть реальный, воображаемый и потенциальный.
Мы помним, что интонационность - субстрат общения. Можно ли сказать, что интонация - это коммуникация? И да, и нет. Интонационность - потенциал коммуникации, то, что делает ее возможной; интонация - то, что всегда содержится в ней, если коммуникация не опосредована. Интонация - это коммуникация постольку, поскольку вся жизнь живого существа есть коммуникация, - поскольку она может быть воспринята и понята в процессе. Мы живем - и самой жизнью "рассказываем" миру о себе. Иногда этот "рассказ" персонифицируется для конкретного адресата.
Можно ли назвать интонацию знаком?
Что передает интонация? Каково ее значение (предмет), каков смысл (отношение к предмету)?
Бутылку, понимаемую под "интонациями" речи, конечно, можно назвать знаком: ее предмет - словесная ситуация, отношение к предету - чувство, с которым оно произносится. Но... вместе с бутылкой из интонации улетучится и конкретика значений. Предмет и смысл слиты в ней воедино, растворены друг в друге.
Тут нас подстерегает ловушка. Мобильная, неуловимая интонация все время норовит вытечь из наших рассуждений - то в язык, то в какую-нибудь другую осязаемую, удобную для ума посудину. Оговорим, пока не поздно: чувственный опыт и узнавание не тождественны интонации. Мы можем знать, что означают подергивания кошачьего хвоста, шипение змеи, те или иные движения человека, - но мы знаем это не из интонации. Интонационное сообщение внепредметно, - точнее, всепредметно. Оно - само по себе - передает только состояние, и никогда - событие.
Смысл любой интонации - чувство, испытываемое здесь и сейчас. Это чувство может быть реакцией на событие и - тем самым - его знаком; но это уже - другая история. Цель интонационной коммуникации - "передача себя" адресату, его информирование о том, "чтó я сейчас". (Адресатом, напоминаем, может быть и "он", и весь мир.) В этом "что" нераздельно слиты предмет и отношение к нему. Любая интонация - знак, но парадоксальный: летучий, неуловимый, существующий только здесь и сейчас, в единственном экземпляре. Иными словами, интонация всегда выражает отношение к ситуации, в которой раздражитель неразрывно слит с адресатом.
"Передача себя" осуществляется рефлекторно, в обход сознания, хоть и поддается (в известной мере) произвольной корректировке. Такая корректировка будет, однако, касаться условий интонации (культивируемого чувства, образа интонации в памяти, наконец, формальных ее признаков - громкости, скорости и т. п.), а не самой интонации. Рефлекс передачи интонации от сознания не зависит - он обеспечивается первой сигнальной системой.
Интонационность не тождественна этой системе, как информация не тождественна механизму ее передачи. В "чистой" физиологии интонационности нет: она появляется только там, где конденсируется ее смысл - отношение. Интонационность - высший этаж чувственности, выражающий всю необъятную библиотеку ее смыслов в становлении, в процессе.
Интонация выражается пластически. Понятие "пластики" взято в максимально широком значении - как мобильное ритмическое изменение величин. Пластика наглядно явлена в движении/позе живого существа; звуковая пластика - изменение высоты звука. В энергетическом смысле пластика - и есть сопряжение, выразительное средство интонации. Суть любой интонации - в сложной, стихийной динамике напряжений, генетически связанной с динамикой чувствований живого существа. Интонационное сопряжение нерасчленимо на доминирующий и подчиненный элементы: оно мобильно, процессуально, текуче, одно незаметно перетекает в нем в другое и наоборот. Членение рождается только там, где появляется дискретная организация - логика; интонационно-пластический ритм (используем это слово в широком, экстрамузыкальном значении) непрерывен.
Рациональное познание процессуальных явлений, как известно, дело трудное: процесс и понятие живут в разных плоскостях. Интонация выскальзывает из слов, из понятий, из мысли, как вино из сита. Поэтому единственно возможный путь рационального познания интонации - рефлексия собственного опыта: там, в этих воображаемых, неомертвевших в материи "консервах", плещется интонация, не усохшая в липкий осадок, но и запертая в стенках памяти.
В отличие от понятийного языка, способность понимать/передавать интонацию заложена в человека (и, вероятно, во всякое другое существо) от рождения. При этом человек учится, постоянно пополняя свой интонационный опыт. Каков врожденный минимум понимания интонации, поддается ли он какому-либо определению - неизвестно.
Неизвестно и многое другое, чего мы здесь касаться не будем. Критерий адекватности понимания интонации столь же зыбок, как и сама интонация. Для интонационности нет истины и лжи: все интонационно, все живо, все правдиво, - и только наш разум отмечает соответствия/несоответствия.
Суммируем: интонацию можно только ощутить; это ощущение и будет пониманием, только особым - интонационным.
В том-то и специфика интонации: она передается и понимается в становлении. Ставшая ее форма (образ или знак) - "свернутое" становление, требующее реконструкции; ставшая форма интонации существует только для нового выражения в становлении. Разумеется, это будет уже новая интонация - хоть ее смысл будет осмысляться как "то же", как "повтор", "воспроизведение" (интонации, ставшей в знаке или образе). Таковы парадоксы интонации.
К сожалению, Асафьев так и не дал исчерпывающей формулировки открытому им явлению. Многие пытались восполнить это досадное упущение; имеются разные формулировки интонации - длинные и не очень, научные и снова-таки не очень. Мы же, как воландовский Кант, "словно в насмешку", дадим еще одну - собственную, не слишком длинную:
Интонация - пластическое выражение чувственного становления.
