Журнал «Северный просторы», 1995, № 4-5, стр. 14-17.
Заполярная кавалерия
В Архангельск, на торжества, посвященные 50-летию разгрома немецко-фашистских войск в Заполярье, собрались из разных районов области и далекого Нарьян-Мара ветераны, наверное, всех родов войск.
Не было среди них только бывших бойцов олене-лыжных батальонов и ездовых олене-транспортных бригад.
Неужели никого из них уже нет в живых?
Не может быть! Я знаю: и среди оленеводов есть долгожители...
Звучали музыка и речи, гремели марши и салют. А мы с кинооператором Германом Власовым решили слетать в Ненецкий округ, в Нарьян-Мар, чтобы найти и отснять для истории последних ветеранов «заполярной кавалерии».
Пока они живы.
Идея применения северных оленей в боевых операциях возникла еще в советско-финляндскую войну. Тогда в снегах и болотах Карелии безнадежно вязли не только танки и артиллерия, но и гужевой транспорт. И наши войска, обремененные ранеными и обмороженными, оставаясь без боеприпасов, продовольствия и фуража, несли огромные потери.
Но та «незнаменитая» война длилась недолго. Реализовать идею военспецы не успели, а «наработки» остались.
Официальные источники утверждают, что основные положения использования оленей в войсках были разработаны по инициативе командующего 14-й армией генерал-лейтенанта В. Фролова.
Так, каждый армейский олений транспорт должен был насчитывать 1015 оленей, 15 оленегонных собак, 237 грузовых и 76 легковых нарт. Транспорт делился на три взвода, взвод — на три отделения. Его обслуживали 154 человека, из них 77 солдат-оленеводов — ездовых. Грузоподъемность каждому такому транспорту установили 40 тонн, взводу — 13,5 тонны, отделению — 4,5 тонны. Была рассчитана грузоподъемность грузовой нарты: 5000 винтовочных, или 10 000 автоматных патронов, 150 ручных гранат, или 40 снарядов для пушки-«сорокапятки», или 30 мин для миномета калибра 82 мм.
Особая задача — санитарная эвакуация. Каждому полковому медпункту придавался взвод оленьего транспорта для вывозки раненых с поля боя в радиусе 7-10 километров...
Когда вторая мировая война обрушилась на нашу страну и накатила на ее северные рубежи, мысли о создании особого рода войск — «заполярной кавалерии» — возникли вновь.
Но прежде всего нужно было, чтобы ездовые олени в нужном количестве оказались на фронте. В Мурманской области их было явно недостаточно.
Инициативу проявил Архангельский обком партии, направив 5 октября 1941 года в ЦК ВКП(б) записку об использовании северных оленей на войне.
20 ноября ее рассмотрел Государственный Комитет Обороны, а уже через два дня Военный Совет Архангельского военного округа постановил:
«...Призвать из народного хозяйства Архангельской области и Коми АССР: каюров — 1400 человек, оленей - 10 000 голов, нарт - 2000 штук.
Обязать Архангельский облисполком и СНК Коми АССР всех призываемых каюров и поставляемых из народного хозяйства оленей с нартами направить в г. Архангельск в распоряжение Архангельского облвоенко- мата со сроком прибытия не позднее 1 января 1942 года.
Обеспечить продовольствием и фуражом на путь следования до пункта назначения полностью на месте. Каюров направить в исправной одежде и обуви.
Командующий Архангельского военного округа генерал-лейтенант Романовский, Член Военного Совета бригадный комиссар Ефремов, Член Военного Совета секретарь обкома ВКП(б) Огородников».
И хотя в то суровое время подобные приказы исполнялись неукоснительно, этот не был выполнен в срок.
Сотрудники Ненецкого краеведческого музея в Нарьян-Маре бережно хранят документы и фотографии, личные вещи и ордена бывших бойцов олене-лыжных батальонов и транспортных бригад. Их дневники, воспоминания и публикации позволяют представить, как формировались и двигались по тундре и лесам к Архангельску оленьи эшелоны.
Руководил операцией по особому заданию Архангельского облвоенко-1 мата техник-интендант I ранга Б. В. I Преображенский, впоследствии ди-1 ректор опытных оленьих станций в Нарьян-Маре и Мурманске, лауреат Государственной премии.
Колхозы и совхозы Ненецкого округа выделили по разнарядке окр - военкомата около 6 тысяч ездовых оленей. Из них были сформированы четыре команды-эшелона, в каждой из которых было около 1500 оленей, по три чума, необходимое количество грузовых и легковых нарт, по 20 оленеводов и человек по 60 мобилизованных жителей Нарьян-Мара, печорских и тундровых поселков, не имевших, конечно, теплой одежды оленеводов.
Во главе каждой команды были назначены командиры и комиссары — партийные и советские работники, учителя и начальники стад из опытных бригадиров-оленеводов.
Окружной военкомат разработал маршрут следования эшелонов и даже установил скорость движения — 50 километров в сутки. Но, как говорится, гладко было на бумаге...
Ноябрь и декабрь — самое суровое и тяжелое время в тундре, когда, ка-1 жется, замирает в ней всякая жизнь.
Полярная ночь, морозы и метели, глубокие, еще не скованные настом снега, ненаселенная на сотни километров белая пустыня — все затрудняло и формирование, и движение оленьих эшелонов. Оленям сложно в это время добывать ягель. Их гнали «по - пасом» — не отрывая от кормления.
И если первая команда двигалась довольно быстро — олени кормились нормально, то уже оленям второй, а тем более следующих команд, двигающихся по тому же маршруту, ягеля оставалось все меньше. Олени быстро тощали, многим грозил падеж. Между тем, по жестоким законам военного времени, любая потеря оленей при выполнении такого задания могла быть расценена как вредительство. Поэтому оленеводы не бросали ослабевших оленей и не забивали их на еду, что было бы естественно, а бережно укладывали на нарты и везли до остановки на ночь, до спасительного кормления — до пастбища.
А ведь грузов было и без того много. Поэтому по пути в тундре старались доукомплектовать команды свежими оленями. Останавливаясь в редких поселках, ремонтировали и изготовляли новые нарты и упряжь; добывали к скудному тыловому пайку свежую рыбу и мясо; и, если случалось, нещадно парили себя в баньках.
Кочевые жилища — чумы — не вмещали всех мобилизованных, и потому, когда была возможность, командиры брали лошадей и часть людей устраивали на ночлег в поселках. Это снижало нагрузку на олений транспорт и время на сборы по утрам.
Опытные каюры-проводники искали и находили участки тундры, богатые ягелем, меняли жесткий маршрут, чтобы подкормить оленей. Это спасало животных, но задерживало движение. Несмотря на все усилия командиров и каюров, оленьи эшелоны преодолевали за сутки не 50, как было предписано, а 15-20 километров.
В Мезени, откуда до Архангельска уже действовал тракт и где был телефон, Б. Преображенский получил не только приказ погрузить каждой команде по несколько тонн масла и мороженой рыбы, но и такой грозный нагоняй, что когда в конце января привел олений эшелон на станцию Рикасиха, конечный пункт следования, то выехал в Архангельск с двумя заместителями — чтобы было кому сдавать дела в случае ареста...
К счастью, начальство облвоенко - мата оказалось достаточно благоразумным, чтобы не привлекать к ответственности за невыполнение сроков. Тем более что приказ был выполнен в главном: олени были целы и нормально упитаны, а людских потерь, как и дезертиров, не оказалось.
Сюда же по старинному Печорскому тракту приходили оленьи эшелоны из Коми АССР. Дальнейший путь к фронту предстояло проделать в теплушках по железной дороге. А пока все пастухи-оленеводы, все будущие бойцы и командиры олене-транспортных бригад и олене-лыжных батальонов были еще живы...
Более чем через полвека они как бы оживают в объективе движущейся кинокамеры...
Яков Хатанзейский — пулеметчик, погиб под Мурманском, живы его сын, внучка, правнук; Николай Ледков — каюр, впоследствии депутат Верховного Совета СССР, председатель Ненецкого окрисполкома; Анатолий Рожин — командир взвода 2-го оленьего транспорта, автор первого ненецкого букваря с русским алфавитом; Илья Пичков — каюр, отец талантливого ненецкого поэта Алексея Пичкова...
О том, как воевали они и их товарищи, еще могут рассказать живые. Не знаю, сколько их осталось в Мурманской области и Республике Коми, но в списке, который подготовил для нас председатель Ненецкого окружного Совета ветеранов Тихон Иванович Сядейский, представлены эти имена:
Николай Иванович Талеев, 1922, поселок Нельмин Нос;
Демьян Николаевич Канюков, 1920, поселок Нельмин Нос;
Алексей Яковлевич Ледков, 1918, поселок Красное;
Филат Иванович Носов, 1911, деревня Каменка;
Андрей Григорьевич Вокуев, деревня Верхняя Пеша;
Егор Петрович Марков, 1922, село Ома;
Иван Лаврентьевич Филатов, 1918, село Индига;
Федор Васильевич Филиппов, 1918, деревня Волоковая;
Яков Аврамович Кожевин, город Нарьян-Мар.
Мы решили начать съемки в городе немедленно и позвонили Якову Аврамовичу Кожевину. Он был болен, и родные, оберегая его от лишних волнений, не разрешили нам приехать.
Все остальные — в десятках и сотнях километров от Нарьян-Мара. Что делать? Летом в большинство населенных пунктов округа можно добраться по воде. Зимой они отрезаны бездорожьем, отменой когда-то регулярных авиарейсов.
Единственным доступным для нас оказался печорский поселок Красное — база оленеводческого колхоза «Харп», что в 50 километрах от города. Нам помогли геологоразведчики, выделив нашей съемочной группе вахтовку высокой проходимости «Урал».
Дом потомственного оленевода, ветерана войны Алексея Яковлевича Ледкова—Як Алексея, в поселке знает каждый.
Нас ждали. Як Алексей в белой рубахе и черном пиджаке со всеми наградами, среди которых я отметил и боевые солдатские: орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», — натягивал белые пимы — праздничную обувь оленеводов.
— Эх, жаль старуха померла, не успела сшить новые пимы, — насмешливо рокотал его бас. — А вы чего приехали? Записывать? Раньше надо было. Теперь ничего не помню. Голова падает, язык не говорит...
«А чой - не голос не катится и песня не бежит!» — вспомнил я лукавую присказку печорских песенниц, считающих, что перед пением всегда надо настроение поднять чарочкой, и выругал себя. Да разве так надо начинать разговор с оленеводом, с ветераном?!
Свою оплошность поняла и дочь. Мигом на столе появился и роскошный чайный сервиз, и хрустальные рюмки, и бутылка «Русской», и тарелка с ломтиками свежезасоленной нельмы.
И разговор покатился...
— С оленями на Мурманск в товарных вагонах направили. От Архангельска долго едем, неделю с лишним, наверное. Олени-то у нас ослабли совсем, шатаются. Мы что — снегу набросаем, когда стоим — все... Они снег-то топчут, есть не хотят. Кормить — мешки были, торбы. Одеваем через голову — рога-то обрезали — кушай! А они сено-то не едят... К Мурманску ночью подошли. Проводника дали одного — оленей в тундру повели, на ягельники. А они голодные, наелись — четвертая часть, наверное, погибла их.
Нас всех по военным частям разбросали: кого в лыжные батальоны, кого при оленях оставили. К боям приказали готовиться. Нарты, возы, хореи, оленей маскируем — все белым зашито или покрашено. Только лыжи да винтовки черные. Маскировку сам шил. Олени-то справа отряхаются — мешает им этот халат, не знают, не умеют, раньше так не учили мы их. Аргишей семь у нас было. Сначала дальнобойные снаряды к батареям возили. А в майские праздники вперед батальоном пошли. Вот тогда нас утром-то и забомбило. Ой, много тут оленей с санями побило и со всем... Олени-то что — отрезал и оставил, а вот людей погибло много, оленеводов. У меня друг был — лопарь. «Когда бомбежка, — говорил, — надо в сторону бежать от саней». Если молча и неожиданно налетит, так очень худо... Из отделения нашего тогда семь человек погибло. Всего двое остались: я да лопарь. Раненых-то худо стало возить. Везешь, а они кричат «Помоги, помоги-да!» А чем поможешь? Мы говорим, что уже, уже!.. Уже дойдем, дойдем!.. Раненый — раненый и есть, у него все болит, кричит он... Дойдешь до медсанбата и сразу обратно едешь — они там на снегу ждут. Оттуда сам на лыжах идешь, а на санях — раненые. А то еще кого в шкуру завернешь и — волоком. Ой, оленям тяжело. Много, очень много раненых вывозили, я и не знаю сколько. А кого убило, кусок отрезало или привалило — там и остаются. Живых волочить надо... Меня не убило, оглушило только в сорок третьем. Но я опять воевал — молодой был.
Як Алексей и сегодня в свои 77 не выглядит стариком. Черные густые волосы с седой прядью — чернь с серебром; выразительное скуластое лицо изрезано морщинами, как его тундра, выдублено морозами, метелями и солнцем, лучики которого когда-то поселились в щелках век, да так и живут...
Герман Власов заменил кассету, крикнул «Мотор!».
Снова побежала лента магнитофона и застрекотала кинокамера...
— На оленях в тыл выходим ночью. Днем в лесу запрячемся — не шевелимся мы. Все белое — снег, олени в белых накидках, мы в халатах... А самолет кружит по следам нашим... Найдет — пулеметом прошьет или бомбы бросит. А ночью мы опять пойдем. Меня в батальон Рожин взял. Говорит: хороших ездовых мало стало. Идем. У меня три воза в аргише было. На одном — пулемет. Как немец начал стрелять, я пулеметчикам кричу: быстрее! Без прицела стрелять можно! Вот тогда пулемет и заговорил. А темно, ночь... Побежали они, больше стрелять не стали. А то ведь пуля дура — полетит дак и догонит. Потом и светать стало. И видит мой глаз: кукушка на елке сидит — снайпер. Хотел я стрелять, а мне командир: нельзя, маскировка! Тогда я каской в руке ветки тронул, снег стряхнул. Немец выстрелил, ветки отбил — тут его и кончили. А мне, слышу, кричат: Ледков живой, нет?.. А Ледков вот он!..
В своих воспоминаниях командир рассказал, как в рейдах по тылам противника на оленях везли не только минометы с боекомплектом, но и 76-мм пушки-«горняшки» в разобранном виде. Внушительно было неожиданно появиться в тылу врага и ударить по его опорному пункту артиллерией!
В одном из таких выходов и отличился Алексей Ледков. Он вызвался по просьбе командира промчаться на своей упряжке перед опорным пунктом врага, чтобы, вызвав огонь на себя, обнаружить его огневые точки.
И я хорошо представляю, как, все проверив и рассчитав, он разогнал оленей и, привстав на нарты, с гортанным криком вылетел на открытое место, промчался перед изумленными, а может, и залюбовавшимися фашистами так, что «сзади только пурга пошла».
Заговорили пулеметы врага, но с опозданием, уже вслед.
И Ледков снова остался живой!
Сегодня у него пять сыновей и дочерей, одиннадцать внуков и одиннадцать правнуков.
Но многие его земляки остались навечно лежать там, в сопках. Одного он похоронил в конце войны в Заполярье, когда освобождали город Никель. То был минометчик Созонов из Нарьян-Мара. Почти прямое попадание мины. Там и похоронили, у камня. Дерн с камня срывали и этими пластинами закрывали: спи спокойно, друг...
Командир одной из транспортных бригад полковник Соловьев, выстраивая личный состав перед выходом в рейд, говорил:
— Ну, сходим хорошо, набьем носы фрицам, вернемся — три дня отдыхать!..
В эти дни отдыха солдаты ухитрялись пить напиток под названием «жми-дави». Его добывали из грелок, содержащих 150 граммов спирта с наполнителем-воском. Если ее в палатке зажечь, через пять минут «уши загорят», через пятнадцать минут котелок закипит — бросай консервы. По две грелки на сутки выдавали в рейд. И солдаты смекнули: зачем с собой таскать? Только лишний вес. А консервы и так идут. Они эти грелки - баночки в землянках оставляли. Вернутся из «выхода», глядишь, штук шесть-восемь наберется. Вот и отдыхают...
А если кто не вернулся — его долю за помин его души выпивали.
Съемки сюжета о «заполярной кавалерии» мы решили завершить в тундре, у оленеводов.
И снова помогли геологоразведчики. «Святое дело», — сказали они и выделили нашей группе два вездехода. По одному в тундру запрещено ходить. Нам особенно повезло еще и потому, что головным водителем был Иван Рябов — уроженец тех мест, где обычно зимуют бригады оленеводов колхоза «Хар».
Уже глубокой ночью, преодолев километров пятьдесят заснеженных проток дельты Печоры, двигаясь по болотам и редколесью, рискуя застрять в снегах или провалиться где - нибудь под лед, мы нашли стойбище оленеводов, удивленных и даже напуганных нежданным ночным визитом вездеходов и незнакомых людей.
Мы объяснили, зачем приехали.
— Святое дело, — сказал один из пастухов.
Он оказался внуком Алексея Ледкова!
И бригадир решил тут же «имать» ездовых оленей для упряжки, чтобы мы могли отснять ночные «боевые действия» в свете фар и прожекторов двух вездеходов.
А наутро пастухи запрягали в упряжки самых сильных оленей и самых резвых вожаков.
Один за другим, привстав на нартах во весь рост, подгоняя оленей гортанными криками и хореями, они мчались по насту мимо хмурых колючих сосен. Как когда-то промчался мимо нацеленных на него пулеметов — мимо смерти — их отважный сородич.
Затем, бросив за спины карабины, они вели по лесу аргиши — поезда груженых оленьих возов. Так когда-то военными тропами доставляли бойцам боеприпасы, продукты — Жизнь! — их земляки.
снимал первый, второй и третий дубли...
Бойцы-оленеводы участвовали не только в крупных выходах на фланги и в тылы противника при освобождении Никеля и Петсамо, но и в морских десантах на Кольское побережье.
За время боевых действий в Заполярье — с 1941 по 1944 год — с помощью оленьих транспортов доставлено к местам боев 17 087 тонн боеприпасов, продовольствия, фуража и других грузов; перевезено 7985 военнослужащих по оперативным и боевым заданиям; вытащены с мест вынужденных посадок 112 аварийных самолетов или двигателей с них; вывезено с поля боя раненых и больных 10 142 человека.
И кто скажет, сколько внуков и правнуков оставили они на земле, спасенные солдатами на нартах!
Виктор ТОЛКАЧЕВ
Архангельск – Нарьян-Мар
