Государственное автономное образовательное учреждение среднего профессионального образования «Новозыбковский медицинский колледж»
Преподаватель русского языка и литературы
«О вещая душа моя…» (по лирике и )
В лирике и понятие «души» является ключевым. Обратимся к малоцитируемому раннему стихотворению Лермонтова «Мой дом» (1830-1831):
Мой дом везде, где есть небесный свод,
Где только слышны звуки песен,
Все, в чем есть искра жизни, в нем живет,
Но для поэта он не тесен.
До самых звезд он кровлей досягает,
И от одной стены к другой
Далекий путь, который измеряет
Жилец не взором, но душой.
В лирике и звучит мотив прапамяти души. О чем же эти воспоминания, где же родина человеческой души?
Сравним стихотворение «О чем ты воешь, ветр ночной…» и стихотворение «Ангел». В Стихотворении «О чем ты воешь, ветр ночной» вой ветра, в котором звучит то «глухая» жалоба, то «шумное» негодование, созвучен «безумным» «сетованиям» души лирического героя. «Странный» голос ветра отзывается в сердце, но сознанию его смысл непонятен. Это противоречие поражает лирического героя, ощущающего душевный надлом.
О чем ты воешь, ветр ночной?
О чем так сетуешь безумно?..
Что значит странный голос твой,
То глухо жалобный, то шумный?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке –
И роешь, и взрываешь в нем
Порой неистовые звуки!..
Поиск ответа на вопрос: «Что значит такое впечатление», связан с пробуждением прапамяти души. Она скрыты за поверхностным восприятием, до нее трудно добраться (с этой мыслью связан мотив углубления: «И роешь, и взрываешь…»), там вечная ночь («мир души ночной»). Однако в душе истина, «повесть любимая» о родине всего живого – древнем хаосе:
О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Вой ветра, созвучный настроению лирического героя, в конце второй строфы приобретает новый оттенок значения. Он воспринимается как призывный горн, не только пробуждающий «заснувшие» бури, но и вызывающие ответный порыв к «беспредельному»:
Из смертной рвется он груди,
Он с беспредельным жаждет слиться!
Чуткость души позволяет расслышать в порывах ветра напоминание о своей связи с миром. Это «страшная» память, но душа, вырвавшаяся из груди, чтобы вернуться в «родимый хаос», предстает грандиозным созданием природы. Не довольствуясь всем земным миром, человек ощущает себя на грани вселенских противоречий. Душа в лирике Лермонтова подобна бушующему, угрюмому океану («Я жить хочу! Хочу печали!», « Нет, я не Байрон, я другой…», «Челнок», «Парус»).
В стихотворении «Ангел», главное содержание которого – тоска души по идеалу, этот идеал воплощен: это небесный покой, величие Бога, райское блаженство «безгрешных»:
По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел…
…
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О Боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Воспеванию идеала остается чужда только «земля», противопоставленная «небу» на основе антитез («песня святая» - «скучные песни земли», «блаженство» - «печаль и слезы»). Но именно для земного мира ангел предназначил «душу младую». Его песня остается в памяти как представление о недостижимом идеале – невыразимом («без слов»), но животворном:
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез,
И звук его песни в душе молодой
Остался – без слов, но живой.
Стремление к идеалу предстает томлением по утраченной родине, смутным воспоминанием об истинной жизни, заменить которую не может несовершенная, однообразная, скучная реальность. Земная действительность – долгий плен бессмертной души, где ей нет отрады и утешения. Слова «песни святой» забыты, но помнится звук («звук его песни», «звуки небес»), и эта ощутимая память свидетельствует о нерасторжимой связи человека с «Богом великим».
Итак, у Тютчева душа хранит память о древнем хаосе, как родине всего живого, у Лермонтова – об идеальной, истинной, безгрешной, блаженной жизни рядом с Богом, утраченной родине – рае.
Однако, душа в лирике Тютчева, рожденная из древнего хаоса, все-таки христианка:
Пускай пророческую грудь
Волнуют страсти роковые,
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.
Антитеза (смысловое нисхождение от первого - «По небу» - к последнему – «земля» - Лермонтов; грудь – душа - Тютчев), снимается благодаря стремлению души не только вырваться из земного плена, но воссоединить два мира. Что же может соединить их?
В лирике Лермонтова и Тютчева природа является посредником между высшими силами и человеческой душой. На первый план выходит порыв, обусловленный стремлением слиться с миром, с природой, обрести гармонию, преодолеть разлад человеческой личности миром природы (когда же сей разлад возник, и с беспредельным хочет слиться). Природа влечет к себе настолько, что преодолевается инстинкт самосохранения:
Чувства – мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!
( «Тени сизые сместились…», 1836)
Стремление раствориться, «смешаться» со всем живым оказывается самым глубинным, древним в человеке, прапамятью о его единстве с миром, разорванном цивилизацией и историей. Нельзя не вспомнить об идее Ф. Шеллинга о «мировой душе», понимаемой как глубинное единство природы и внутреннего мира личности.
В лермонтовском стихотворении «Когда волнуется желтеющая нива» (1837) природа «приветливо кивает» лирическому герою, открывая свои тайны. Главной из них оказывается промысел Божий, существование идеала – далекого края, откуда к человеку мчится представление о красоте и гармонии:
Когда студеный ключ играет по оврагу
И, погружая мысль в какой-то смутный сон,
Лепечет мне таинственную сагу
Про мирный край, откуда мчится он…
Пейзажная зарисовка превращается в метафорическую картину философского размышления. Выводом становится утверждение возможности мирной, сладостной, счастливой жизни. Покой воцаряется в душе лирического героя («Тогда смиряется души моей тревога…»), его разум постигает законы бытия («Тогда расходятся морщины на челе…»). Стремясь к абсолютной гармонии, он готов принять земное существование лишь при достижении согласия между землей и небесами:
И счастье я могу постигнуть на земле,
И в небесах я вижу Бога…
Субъективность впечатления («мне» «кивает», «лепечет мне») и философских выводов («я могу постигнуть», «я вижу») ставит лирического героя в центр мироздания, возвышая личность.
Масштаб огромен – демонические и божественные черты высвечиваются в нем благодаря признанию значительности его личности:
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я – или Бог – или никто!
( «Нет, я не Байрон, я другой…)
Мотив возвеличивания человеческой личности, ведущей уединенную духовную жизнь, есть и в лирике Тютчева. Духовная жизнь личности – таинственный, величественный гармоничный мир.
В стихотворении «Душа моя – Элизиум теней…» крайняя степень трагизма в переживаниях (лирический герой Тютчева остро ощущает разрыв внешнего и внутреннего) приводит не к отказу от земного, а также к возвышению личности в ее устремленности к грандиозному, бесконечному:
Душа моя – Элизиум теней,
Что общего меж жизнью и тобою!
Меж вами, призраки минувших, лучших дней,
И сей бесчувственной толпою?
(«Душа моя – Элизиум теней…», 1836)
В стихах «толпой» называются непросветленные, забывшие о Боге и душе, люди. Лирические герои, видя вокруг себя непосвященную толпу, не только страдают от одиночества, но и возносят себя над ней.
В стихотворении Тютчева «SILENTIUM» создается образ души, обреченной на одиночество и непонимание. В ней целый мир, волшебное богатство («чувства и мечты», «ключи», «таинственно-волшебные думы»). Это истинная жизнь, но она столь хрупка, что к ней нельзя допускать «другого». Даже лучи солнца разгонят ее очарование, слово будет «взрывом», возмущающим ее «ключи».
Лирический герой готов принять полное одиночество, «жить в самом себе», чтобы сохранить это чудо. В каждой из трех строф, заканчивающихся ключевым словом, называются признаки душевной жизни, которые надо скрывать, таить, как великие сокровища.
В первой строфе «чувства и мечты» сравниваются со звездами, свет которых озаряет «душевную глубину». Ощущения не могут выразить всего богатства скрывающихся в ней россыпей эмоций, они поверхностны, но, любуясь ими, можно понять величие целого.
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои –
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, -
Любуйся ими – и молчи.
Четвертая, пятая строка первой строфы и предпоследняя строка стихотворения («Дневные разгонят лучи») отвечают основной художественной задаче. Они объединены мотивом света, особенно важным для того, чтобы подчеркнуть крайнюю уязвимость внутреннего мира.
«Ночная сущность души» - один из основных мотивов в лирике Тютчева, для которого ночь – это бездна («Как океан объемлет шар земной…», 1830), непостижимая беспредельность («Ночные мысли», 1832), хаос («О чем ты воешь, ветр ночной….»), но и в то же время час «пророческих» творческих «снов» («Видение», 1829). В данном стихотворении антитеза «день – ночь» используется, чтобы выразить мысль о невозможности «живое передать» «языком земным» (Жуковский), осветить «дневными» лучами беспредельную «глубину» души.
Если в первой строфе намечена высшая точка в образе души, то во второй обрисован противоположный полюс:
Взрывая, возмутишь ключи…
От подземных «ключей» до «звезд» - таков масштаб личности. В третьей строфе рассмотрение уходит вглубь:
Лишь жить в самом себе умей –
Есть целый мир в душе твоей…
Благодаря пониманию того, что беспредельность – главное свойство души человека, в настроении лирического героя происходит перелом (его выражает восклицательная интонация последней строчки) от трагического ощущения изолированности к возвеличиванию души. В стихотворении происходит развертывание целого ряда метафор, подчиненных единому художественному замыслу – отразить специфику авторских представлений о духовном мире (душа – «звезда», бездна, ночной «таинственный мир»). Итак, духовная жизнь личности – таинственный, величественный гармоничный мир, устремленный ввысь:
Душа хотела б стать звездой… ()
Только завидую звездам прекрасным,
Только б их место занять бы желал… ()
