Донской поход Владимира Мономаха (стр. 4 )

Задача непомерной, фантастической тяжести и сложности была решена успешно, но лишь отчасти. Половцы понесли крупные потери, но, безусловно, сохранили свои огромные людские ресурсы. Добиться большего русские были не в состоянии чисто физически. Превратить поражение в разгром могло бы длительное преследование, но распылять свои силы по степи, покрытой толпами врагов, было бы верхом безрассудства. Скорее всего, захваченные стада, о которых сообщает летопись, просто оказались в тылу опрокинутого русскими половецкого центра.

Битва на Сальнице ("Сольне" или "Сальне" в разных списках) примечательна как крупнейшее столкновение русских с кочевниками, вероятно даже превосходящее по своим масштабам битву с печенегами под Киевом в 1036 г. Не даром гонцы с вестью об этой победе были отправлены к главам соседних государств, а также в Византию, с тем, чтобы слава о ней распространилась среди христианских народов: "…донде же и до Рима…"[21].

Несмотря на огромное, вероятно даже многократное численное превосходство противника русские не позволили ему навязать свою тактику, активными наступательными действиями не дав полностью окружить себя. Помимо проявленного личного мужества, инициативы и решительности, полководческий талант Владимира Всеволодовича проявился здесь в умелом управлении войсками, а также в выборе момента для перехода в контратаку.

Важно отметить также то, что до сих пор в литературе не подвергалось сомнению участие в этом походе русской пехоты. Нам, невольно отдавая дань традиции, неоднократно доводилось писать об этом[22]. Между тем, необходимо отметить, что, в отличие от походов 1060 и 1103 гг., когда пехота спускалась по Днепру в лодьях, а затем совершала короткий бросок навстречу противнику, здесь нет ни одного прямого указания на участие пехоты.

Говорится лишь о санях, в которых, якобы, (до Хорола) перевозили пехоту, но сани могли использоваться и для перевозки тяжестей: доспехов, запаса фуража и продовольствия. В тексте источника сказано об ожидании отставших, но ими могли быть и всадники, и целые конные отряды, не успевшие вовремя присоединиться. Действительно, всюду используется только глагол "идти" ("поидоша", "приидоша"), но не "ехать" ("ехаша"), однако автор этой части летописи использует его и при описании событий 1107 г., когда, несомненно, задействована была наверняка только конница. Описание же битвы на р. Сальнице носит отчетливые черты динамичного кавалерийского боя, в котором не заметно участия пехоты. Во всяком случае, опрокинуть конницу могла только конница, и только она могла преследовать бегущих половцев.

Исходя из сказанного, приходим к выводу, что если экспедиция 1103 г. еще относится к давней киевской традиции комбинированных походных движений (в которых пешие десантники речных боевых "насадов" напоследок, из главной силы превратились во вспомогательную), а по необычно ранним срокам выступления является переходным, то поход 1111 г. начинает собой действительно новую форму вооруженной борьбы на вражеской территории, где нет места пехоте.

Пехоту на поле битвы с половцами мы более не увидим, за исключением чрезвычайных обстоятельств 1185 и 1215 гг., заставивших конных спешиваться. Русская кавалерия, рост которой заметен уже при Ярославе Мудром, наконец-то, выросла не просто в самостоятельный род войск, а в господствующий, – каким она была в это время в остальной Европе, – способный на равных бороться со степным противником на его территории.

Важность этого вопроса, помимо соображений военного искусства, заключается еще и в том, что именно представление о данном походе, как об относительно медленном движении смешанной колонны, отразилось и на складывании представлений о его цели, а, следовательно, и направлении маршрута.

Традиция направлять маршрут этого похода к донецким городищам и, в этой связи, называть Донец Доном, пошла от , который первым решил, что за двенадцать (или даже 13) дней от Ворсклы до Нижнего Дона не дойти: "Далеко!"[23]. Однако следует учитывать, что Василий Никитич жил в начале XVIII столетия, учитывал опыт крымских походов с их архи-медлительным "полкохождением", когда армия, со всех сторон, огородясь обозами и батареями, едва ползла по таврическим степям, изнемогая от жажды. Он был современником и , которые совершали свои походы на Крым точно с такой же "скоростью воловьей запряжки". Их опыт и равнение на европейские авторитеты ничего не могли подсказать им иного, так как и в Западной Европе наемные армии передвигались столь же медленно. Ведь ходить быстро и помногу может солдат-патриот, а наемнику это ни к чему, и при больших переходах росло число отсталых. Поэтому, хотя и будучи офицером, но человеком своего времени, мыслившим категориями, во многом еще старомосковскими, Татищев не представлял себе, что пехота по причерноморским степям способна совершать марши с втрое большей скоростью. О том же, что этот поход мог быть полностью конным он, опять же по-старомосковски, не мог и помыслить.

Лишь на максимальном подъеме национального самосознания , поистине "легко, аки пардус ходяще", вернул нашей пехоте ее "святославлю" способность к большим переходам, которую мы утратили в московский период истории отечественного военного искусства. До этого же предки наверняка способны были совершать такие же переходы (если не большие), какие потомки признали обычными, "уставными" (см. БУСВ, 1969г., ч. II, "Батальон-рота"). К чести следует отметить, что "военный" авторитет Татищева не заставил его назвать белое черным. Человеку иной эпохи, современнику суворовских и последующих огромных переходов наших чудо-богатырей, не казалось невозможным прошагать от Полтавы до Азова за двенадцать дней[24].

Иначе, уже в советское время, отнеслись к высказыванию Татищева [25] и воспользовавшийся его изысканиями [26], авторитет которого в вопросах военного искусства, как единственного, кто создал обобщающие работы в этой области отечественной исторической науки, признавался безоговорочно. Главным же пунктом их рассуждений, как и у , стало наличие (в прошлом) речки с названием "Сальница" в районе г. Изюма, что, по их мнению, привязывает к этой точке походы и Мономаха и Игоря Новгород-Северского. Раз есть Сальница, то и Дон должен быть здесь (!), на месте Донца.

В этом вопросе противоположной, то есть аналогичной с нами, точки зрения придерживается , убедительно доказавший, что Игорь Святославич вел свое войско также не на Донец, а действительно "к Дону Великому", но на юго-восток[27]. Впрочем, этот сюжет – из другого повествования, к которому мы отсылаем любознательных читателей[28].

Между тем, здесь уместно упомянуть и иное написание названия реки, на которой произошло побоище 1111 года – "Солница", которое встречается в Хлебниковском списке Ипатьевской летописи[29]. Подобное прочтение этого названия сразу переносит нас к соленым берегам Азовского моря. Есть даже мнение, что от Сугрова русские двинулись еще дальше на восток и достигли реки Сал, но принимать его во внимание не приходится, поскольку нет сведений о переходе Дона, а, кроме того, есть ясное указание: "поидоша с Дона", т. е. обратно. Впрочем, и на обратном пути русской рати, в направлении берегов Тузлова (что означает "Соленая"!), в его верхнем течении, к тому же, недалеко от Ростова и тоже к западу, есть населенный пункт Султан Салы…

Кстати, если вспомнить, что преследовали половцев русские (развернувшиеся от грозы) в восточном направлении, то получается, что они должны были прижать беглецов к берегам Тузлова – соленой реки! В пользу того, что последний отрезок Залозного шляха проходил именно по этому водоразделу (где, и сейчас проходит шоссе), по нашему мнению говорит отсутствие упоминания в тексте о выходе к морю, ведь на схеме Кудряшова от устья Миуса дорога уже идет вдоль берега, а о таком факте как выход войска к "лукоморью" наверняка бы не умолчали участники в своем пересказе летописцу подробностей похода.

В данном случае для нас не является целью определить конкретное место сражения. За Сальницу (Сольницу) можно принять Тузлов или, может быть, Миус, куда русские должны были прийти к вечеру воскресенья. Представляется, что куда важнее определить именно направление похода и район решающих событий. Сделать же это оказалось возможным благодаря исследованиям , реконструировавшего в упомянутой выше работе местоположение Залозного шляха и изобразившего его на карте. По мнению исследователя, как мы уже отмечали, войско русских князей дошло по нему только до Ворсклы, а далее свернуло на север к Донцу, в район современного Изюма.

До Дона оставалось менее двух третей пути, но, кажется, никто из исследователей не применил здесь чисто военных методов: не прокатил по оставшемуся отрезку колесика курвиметра, не приложил хотя бы масштабной линейки… Если же проделать эту нехитрую операцию и сопряженные с ней, не менее сложные расчеты, то выясняется, что до Дона оставалось прошагать приблизительно 470 км или немногим больше, с учетом извилин шляха. Разделив это расстояние на 12 дней движения, получаем как раз двенадцать нормальных сорокакилометровых пеших переходов!

На это могут возразить, что была распутица, а, кроме того, на этом пути действительно предстояло переправляться через "многие реки" (верховья Самары, Торца, Кальмиуса, Миус и их многочисленные притоки), следовательно, скорость колонны не достигала расчетной. Но, с другой стороны, как мы выяснили выше, пехоты-то и не было, колонна была чисто конной, со скоростью движения не 5, а 7-12 км в час (шагом и, изредка, рысью), при суточных переходах 50-55 км. Конница и реки преодолевала быстрее, правда распутица, по крайней мере, до Кальмиуса, неминуемо должна была замедлять темп… В общем, как представляется, русскому войску, тем более конному, не составляло особого труда за этот промежуток времени достигнуть Дона.

Почему столь очевидных выводов не сделали уважаемые предшественники? По-видимому, их, как, возможно, и , смутило то, что до перехода через Ворсклу войско двигалось значительно медленнее, чем должно было идти, по нашим расчетам после, освободившись от обоза. В самом деле, если вернуться к описанию начала похода, то переходы первых дней ограничены расстояниями от одного днепровского притока, до другого, а они колеблются от 25 до 34 км. Для этого есть несколько веских оснований. Во-первых, как всегда, какие-то отряды опаздывали и еще были на подходе. Ждать их уже не представлялось возможным, но и отрываться от них было нельзя. Во-вторых, чисто физически, кони, после периода зимнего стойлового содержания, еще не способны были к длительным переходам. Скакунам, как и людям, требовался некоторый период адаптации к возрастающим маршевым нагрузкам. Наконец, выйти на максимальную расчетную скорость мешал санный обоз.