Романы с языком: на перекрестках жанров
Глобальные социокультурные трансформации в российском обществе на рубеже XX – XXI вв. проявились и в значительных языковых изменениях, ставших предметом большого числа лингвистических исследований. Не могла не откликнуться на эти изменения и современная литература. В новейшей российской прозе (в данной статье мы не касаемся поэтических текстов) отчетливо вырисовывается речевой портрет современника (см. [Козырев, Черняк 2011]). Язык как мощный фиксатор социокультурных процессов становится особым, иногда одним из основных объектов внимания современных писателей. Симптоматичным явлением стал «Роман с языком» Вл. Новикова, яркий образец филологического романа, однако сам термин «филологический роман» принадлежит А. Генису, определившему таким образом жанр своей книги «Довлатов и окрестности».
Отметим, что жанровые характеристики филологического романа сегодня весьма размыты. Вл. Новиков в статье «Филологический роман: старый новый жанр на исходе столетия» пишет: «Сочетание “филологический роман”, наверное, не станет ходовым наименованием, а сам жанр, о котором у нас шла речь, и дальше будет существовать главным образом негласно, не кичась ученостью и культурностью, представая, быть может, в скромных одежках биографического исследования или мемуаров, романа приключенческого или женского, книги утилитарной или просветительской, – если внутри текста есть животворящий филологизм, то не так уж важно, чтобы он был кем-то отмечен особо» [Новиков 1999]. Филологическим автор предлагает считать такой роман, где филолог становится героем, а его профессия – основой сюжета.
Вопреки предположению автора термин «филологический роман» достаточно быстро вошел в научный обиход. в исследовании, посвященном становлению и специфическим свойствам «филологического романа», отмечает широкое использование игрового начала в произведениях этого жанра и подчеркивает, что «все дальше в прошлое уходит представление о системе жанров как о карте с четко разграниченными регионами» [Ладохина 2010].
Современную литературу отличает эксплицированная в тексте филологическая рефлексия [Черняк 2006; Шумарина 2011], тот самый животворящий филологизм, о котором писал Вл. Новиков. Авторские размышления о слове, лексическом выборе, о текстовых преобразованиях становятся яркой приметой произведений В. Маканина, Т. Толстой, Б. Акунина, Д. Быкова, В. Пелевина, Е. Попова, А. Слаповского, А. Геласимова и многих других авторов, нередко филологов по образованию. Авторы естественно соединяют размышления о слове, о современной речи, о закономерностях организации текста с размышлениями о человеке, о жизни, об истории. Так, «Роман с языком, или Сентиментальный дискурс» Вл. Новикова насыщен развернутыми авторскими размышлениями о современных языковых процессах, о разных аспектах языкового существования. Приведем текстовый фрагмент из этого романа, в котором активно используются лингвистические термины:
«Эквивалентность» – это и «равноценность», и «равносильность». Тут имеются в виду и ценность, обеспеченная реальной силой, и созидательная, творящая новые ценности сила. Нет просто иного способа сплавить эти два смысла, чем бронзово-прочная латынь. Вообще скажу такую принципиальную сверхбанальность: ХОРОШО ЖИТЬ ХОРОШО. Неважно, где здесь тема, где – рема, где сказуемое, где подлежащее, – члени в любом месте («Хорошо жить – хорошо» или «Хорошо – жить хорошо»). Как существуют безличные предложения: «Холодно», «Жарко», – так существуют и безличные истины, не подлежащие обсуждению.
«Филологические “микроэлементы” – полезная добавка к читательской пище» [Новиков 1999], часто обнаруживающаяся в активном использовании лингвистических и литературоведческих терминов в качестве инструмента языковой рефлексии. Например, на страницах романов Б. Акунина находим термины идиоматика, этимология, метафористика, синонимический ряд, вульгаризм, паст перфект континьюес, коллоквиальная лингвистика, метафора, хокку, лимерик, стихосложение, трехстопный амфибрахий и многие другие. Ср.:
Можно было объяснить свершившееся и иначе, не мистическим, а научным образом. Профессор коллоквиальной лингвистики Розенбаум всегда говорил студентам, что точное знание идиоматики и прецизионное соблюдение нюансов речевого этикета применительно к окказионально-бытовой и сословно-поведенческой специфике конкретного социума способно творить чудеса. Поистине лингвистика – королева гуманитарных дисциплин, а русский язык не имеет себе равных по лексическому богатству и многоцветию. «Ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий правдивый и свободный русский язык! – думал Николас, возвращаясь в купе. – Нельзя не верить, чтобы такой язык не был дан великому народу» (Алтын-толобас).
В последние годы филологическая составляющая становится важным компонентом весьма различных по жанровой природе текстов. Рассмотрим лишь несколько примеров. В автобиографическом романе литературоведа (с подзаголовком «роман-идиллия») значительное место отводится размышлениям о слове, о многообразных типах речевого поведения, о различных типах языковых личностей. Приведем два фрагмента текста: в одном лаконичными языковыми средствами показано, что насильственные языковые преобразования, происходившие в послереволюционную эпоху, оставляют глубокий отклик в эмоциональной сфере человека, в другом – иронически описываются муки освоения орфографии школьником из провинциального городка:
Два раза в неделю было чистописание. Дед доставал пожелтевшие, истрепанные прописи и уходил делать что-нибудь по хозяйству, а Антон выводил по косым линейкам пером № 86: “Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ”.
В мае был экзамен. Старая учительница Клавдия Петровна должна была проверить, может ли Антон идти во второй класс. Экзамен почему-то состоял только из диктанта: “Девятое мая – это был день Победы. Мы ходили на площадь. Знамя несли Коля и Ваня”. Клавдия Петровна прочитала, что написал Антон, исправила что-то красными чернилами и еще долго молча смотрела в тетрадку. Потом сказала:
– Давно я не видела ера в ученической тетради.
– Там ошибка?
– Нет, все в порядке, за диктант – пятерка.
Клавдия Петровна взяла кожаный потертый ридикюль с никелевым рантом – точно такой же был у бабки, его она купила перед первой войной, достала из него крошечный носовой платочек, но потом положила обратно.
Дома Антон спросил у деда, что такое “ер”. Дед ответил, что твердый знак. В диктанте в слове “былъ” красными чернилами был зачеркнут “ер”.
Всякий раз, когда Антон видел кирпич или слово “кирпич”, он вспоминал Ваську Гагина, который это слово писал так: кердпич. Слово исчерчивалось красными чернилами, выводилось на доске. Васька всматривался, вытягивал шею, шевелил губами. А потом писал: “керьпичь”. Когда учительница поправляла: падежи не “костьвенные”, а косвенные, Васька подозрительно хмурил брови, ибо твердо был уверен, что названье это происходит от слова “кость”; Клавдия Петровна в конце концов махнула рукой. Написать правильно “чеснок” его нельзя было заставить никакими человеческими усилиями – другие, более мощные силы водили его пером и заставляли снова и снова догадливо вставлять лишнюю букву и предупредительно озвончать окончание: “честног”.
Из своего орфографического опыта он сделал незыблемый вывод: в русском языке все слова пишутся не так, как произносятся, причем как можно дальше от реального звучания. Все исключения, непроизносимые согласные, звонкие на месте произносимых глухих, безударные гласные – все это бултыхалось в его голове, как вода в неполном бочонке, который везут по ухабам, и выплескивалось с неожиданной силой.
Большое количество «филологических микроэлементов» (наряду с микроэлементами историческими) создает своеобразие «романа-идиллии». Их присутствие оказывается вполне органичным и в других по жанровой природе произведениях. Так, героиня последнего романа известной петербургской писательницы Елены Чижовой «Терракотовая старуха», бывший вузовский преподаватель, теперь частный репетитор, воспринимает окружающий мир сквозь призму русской литературы, а воплощает увиденное и осмысленное через отрефлексированное слово (как правило, выделенное графически):
Мой бывший муж любил повторять, что история не знает сослагательного наклонения. Если так, значит, выбор невелик. Во всяком случае, здесь, у нас. В русском языке свои правила. Если исключить сослагательное, остаются два наклонения: повелительное и изъявительное. Первое привычнее и проще. Второе похоже на боль, которая язвит….
Героиня написанной в жаре «дамского романа» книги Н. Нестеровой «Точки над ё» – ведущая телевизионной программы о русском языке «Словарик». В книге содержится немало текстовых фрагментов, представляющих характерные для популярной литературы и популярных передач в СМИ суждения о языке и речи. Ср., например:
– Здравствуйте, дорогие друзья! В эфире очередной выпуск передачи «Словарик» и ее ведущая Ася Топоркова. Должна сразу предупредить взрослых, которые нас слушают, что сегодня я намерена рассказать детям о словах, которые вы менее всего желали бы слышать из детских уст. Речь пойдет о бранной лексике. Не торопитесь выключать приемники, нецензурных, грязных выражений вы не услышите. Хотим мы того или не хотим, но в жизни случаются глубоко эмоциональные ситуации, которые разрядить может острое слово. И пусть уж оно будет литературным, а не площадным.
А теперь мы отправимся в далекий тысяча восемьсот двенадцатый год, на первую Отечественную войну...
Далее я рассказала про французов‑оборванцев, которые клянчили у крестьян пропитание, обращаясь весьма культурно: «шер ами» – дорогой друг. И народ прозвал попрошаек шаромыжниками. Голодные французы питались и кониной, в том числе павшей. По‑французски «лошадь» – шваль, отсюда, кстати, «шевалье» – всадник, рыцарь. Мы же стали называть швалью ничтожного человека или негодную вещь.<…>
Набираю воздух и говорю:
– Все вы знаете, что ветрянкой или другими инфекционными болезнями можно заразиться. И если кого‑то называют «заразой», то это вовсе не комплимент – любезный, приятный отзыв о внешности и манерах человека. Напротив, «зараза» – оскорбительное слово. А вот в первой половине восемнадцатого века кавалер, желая польстить даме, вполне мог назвать ее заразой. «Заразить» было синонимом «сразить», то бишь покорить красотой и манерами, очаровать. И «зараза» в сегодняшнем варианте – «чаровница».
Известный литературовед в остросюжетной трилогии для подростков «Дела и ужасы Жени Осинкиной», руководствуясь традициями учительства, издавна присущими русской литературе, вводит метаязыковые комментарии, направленные на то, чтобы расширить лексикон юного читателя, пробудить внимание к слову, актуализировать его культурный багаж. Приведем два примера:
Он проходил с участием присяжных заседателей, что было в тех местах в диковину. Зал, битком набитый людьми (в Курган приехало полдеревни), в полной тишине выслушал их присягу, прочитанную председателем суда (многие в зале тогда впервые поняли, почему заседатели называются присяжными) Денис был уверен, что он и его друзья правы. Но не мог понять, почему ему так … он сказал бы дерьмово, а мы употребим, пожалуй, синоним – мерзко.
Если бы некто взялся специально разыскивать двух тринадцатилетних девочек, разительно отличных одна от другой, то не нашел бы более подходящей для этого пары, чем Женя и ее любимая подружка Зиночка Опракундина. Воистину можно было бы сказать о них бессмертными пушкинскими строками, разученными за полтора с лишним века десятками поколений: «Они сошлись: волна и камень, / Стихи и проза, лед и пламень/ Не столь различны меж собой».
Языковой эксперимент как яркая примета современного текста является заметной составляющей многих произведений новейшей литературы. «Играть на гранях языка – значит обнаруживать в языке новые и новые возможности передачи мысли и чувства», – пишет , подчеркивая что «языковые единицы, их классы и правила их функционирования получают тут большую степень свободы по сравнению с иными речевыми ситуациями» [Норман 2006: 4-5].
Остановимся подробнее еще на одном романе, где языковые трансформации определяют глубинные процессы в обществе, а разрушение языка предстает как безусловный сигнал гибели социума. Известный писатель А. Слаповский, филолог по образованию, демонстрирующий во всех своих произведениях прекрасные примеры языковой рефлексии, последний роман «Победительница» написал в жанре антиутопии. В то же время перед нами эпистолярный роман: 124-летняя героиня из XXII века вспоминает далекий 2009 год и другие годы своей молодости и пытается написать об этом своему неродившемуся сыну. Автор предлагает читателю результат любопытного лингвистического эксперимента – материализацию катастрофического оскудения словаря (здесь писатель обращается к вполне реальной проблеме сегодняшнего дня) и губительного для родного языка бессистемного смешения фрагментов разных языков. Главная героиня романа – Дина Лаврова, обладательница титула «Мисс Мира», в своих письмах вспоминает забытые слова, пытается создавать новые, смешивает лексику разных языков. В созданных ею текстах реконструируется речевая действительность будущего: от поражающих воображение научных достижений, связанных, в частности, с вживлением внутричерепных компьютеров, до некой глобальной катастрофы, приведшей к жизни в ржавых бочках.
Щербинина весьма точно определяет роман как лингвофутурологический и связывает его с лингвопрогностикой. «Препарируя формы и значения, жонглируя словами разных языков, экстраполируя наличную речевую действительность в обозримое будущее, автор прогнозирует пути развития языка и выдвигает гипотезы его возможных трансформаций» [Щербинина 2010]. Героиня романа признается:
Я отвыкла буквить по бумаге рукой. Это можно понять: почти всю жизнь я это делала клавишами компьютера и кнопками коммуникативных устройств. Потом голосом. Потом мысленными импульсами. Потом много лет вообще ничем: исчезла необходимость <…> я не перфектно знаю родной русский язык, потому что приходилось в силу жизненных обстоятельств говорить на многих других – и на арабском, и на китайском, и на английском, который стал вторым, а иногда и первым языком для меня. Ну, и еще с десятками полторами языков я имела знакомство: такова была моя жизнедеятельность.
В нескольких предложениях представлены губительные для человеческого сознания последствия технического прогресса.
Создаваемые в тексте неологизмы, с одной стороны, демонстрируют возможности языковой системы, а с другой – причудливые механизмы языкового сознания, связанные с актуализацией различных фрагментов тезауруса. Приведем достаточно пространный фрагмент текста, вскрывающий механизмы поиска слов, оказавшихся в дальних кладовых языковой памяти. Читатель погружается в увлекательную языковую игру, в которой действуют механизмы, сходные с разгадыванием кроссворда (в приведенном текстовом фрагменте элементы толкований, позволяющие осуществить переход от понятия к слову, мы выделили курсивом). Заметим, что о кроссворде как важном инструменте языкового эксперимента, позволяющего понять организацию тезауруса языковой личности, пишут в своей монографии и [Караулов, Филиппович 2008]. А. Слаповский в ироническом ключе, но лингвистически точно воспроизводит разные типы системных связей лексических единиц, показывает место в тезаурусе прецедентных феноменов, их неразрывную связь с организацией ассоциативно-вербальной сети.
Но эти трудности минимальны по сравнению с отсутствием систем поиска. Исчезновение этих систем так выбило многих людей из... как это... след, оставляемый движущимся колесным средством... в общем, они растерялись, некоторые без помощи поиска не могут не только ничего сказать, но даже нормально подумать. Как было раньше? К примеру, я забыла слово «молоток», потому что этот предмет исчез из моего обихода, как и у многих других людей. Я иду немедленно в электронную поисковую систему, то есть иду не ногами, это такое выражение, я иду образно. И ищу это слово по его значению, по описанию. Например, я составляю поисковую фразу: «То, чем забивают гвозди». Но сложность в том, что для того чтобы это сформулировать, нужно знать слово «гвозди». Поэтому сначала ищем «то, что забивают». При этом можешь наткнуться на выражения вроде «забить гол», «забить на все», «забить стрелку», «забить косяк», «забить барана», значения которых я абсолютно не понимаю, хоть сейчас вот неожиданно вспомнила. Но ясно, что тут о забитии гвоздя нет и речи. А если человек не знает слова «забивать»? Как поступить в этом случае? Объяснить знаками? Да, такая система существовала: сидя перед монитором, юзер показывал, что хочет найти. Если он показывал предмет, фотографию или что-то другое, результат появлялся тут же. Если он показывал жестами, предлагались варианты. Но невозможно показать, как забивают молотком гвоздь, если не помнишь ни что такое молоток, ни что такое гвоздь, ни что такое забивают, а самое главное – зачем забивать гвоздь молотком и зачем ты вообще это искал?
Сейчас у меня нет Интернета, как и ни у кого, пример о молотке и гвозде я помню случайно, подобно многим другим случайным вещам, засевшим в моей голове вместо необходимых. Поэтому я буду, как уже начала, некоторые слова заменять иностранными, если помню, или описательными оборотами и помещать их в...
Вот, оказывается, я и это забыла! Вот это – ( ). Такие загнутые знаки, которыми с двух сторон обставляли слова и предложения, которые почему-то выбивались из текста. Их открывали и закрывали. Дверцы? Калитки? О, какое древнее я вспомнила слово – «калитка»! Отвори потихоньку. Кажется, это пословица: «Отвори калитку потихоньку». «Не спешишь – людей не смешишь». «Тише будешь – дальше уедешь». А вот как называются знаки ( ) – не помню! Откуда-то вдруг выскочило: «степень ответственности андеррайтера в новой эмиссии». Что это такое? Я не понимаю собственных мыслей!
Была такая поговорка, что с милым рай и в (небольшой хижине, построенной из веток и листьев), но хотелось бы как минимум, чтобы милый устроил хотя бы это обиталище, если же он будет просто лежать на песке, то никакая лагуна не покажется прекрасной.
Приведем еще один пример, в котором экспликация обыденных элементарных представлений о нормативном словообразовании русских слов, об их идиоматичности позволяют читателю ощутить, что такое утрата языковой памяти:
Творожок – ласкательное от слова творог. Творог – продукт, получаемый от молока в результате какого-то процесса. Молоко – жидкость, которая образовывалась в домашнем животном по имени корова для кормления своих детенышей, не могу вспомнить, как их называли. Кот – котенок, ворона – вороненок... Нет, не так. Не коровенок. Русский язык очень странный, как и другие языки иногда в частностях. Есть слово, а производное от него совсем другое. Вот вспомнила пример: собака – щенок. Ничего общего. Логично – собачонок, правда? Но щенок. Почему – неизвестно. Я не узнала этого. Я долго живу, я многое узнала, но еще большего не узнала. Вот и от коровы что-то такое совершенно другое было для названия ее детей – не помню.
Количество подобных примеров, интересных для чуткого к слову читателя и привлекательных для лингвиста, чрезвычайно велико. По существу, они организуют весь текст и создают филологичность романа-антиутопии.
Таким образом, сегодня есть все основания говорить о расширении рамок филологического романа, его пересечении с другими литературными жанрами, об особом ощущении писателями роли языка в осмыслении настоящего и прошлого.
ЛИТЕРАТУРА
, Лингвокультурное сознание русской языковой личности. Моделирование состояния и функционирования. М., 2008.
, Современная языковая ситуация и речевая культура. М., 2011.
Филологический роман: фантом или реальность русской литературы XX века? М., 2010.
Новиков Вл. Филологический роман: старый новый жанр на исходе столетия // Новый мир. 1999. № 10.
Игра на гранях языка. М., 2006.
Спектры речевых оценок в новейшей литературе // Обретение смысла: Сб. статей, посвященный юбилею проф. . СПб., 2006.
Язык в зеркале художественного текста (Метаязыковая рефлексия в произведениях русской прозы). М., 2011.
