История жизни Самсона Вырина

История жизни Самсона Вырина.

В Пушкин присоединил к своему богатому наследию новаторский цикл в прозе – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». летневу Пушкин писал: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать… Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется». Что же это за весело написанные повести, заставившие хохотать замкнутого, всегда печального поэта Баратынского? Это «замечательные анекдоты», занимательные истории, в них ощутимо веселое лукавство ума, русский юмор, добрая насмешливость, склонность к сатире и пародии. Что вовсе не исключает присутствия пушкинской глубины и серьезности в разработке тем и характеров. «Станционный смотритель» выделяется на общем фоне весёлости трагичностью сюжета.

Этой повести посвящено немало литературоведческих исследований, затрагивающих и проблемы циклизации, и особенности повествования, и роль лубочных картинок, и многое другое. Мы же ставим новую цель: опираясь на текст, рассказать о судьбе Самсона Вырина.

В центре повести история жизни самого обыкновенного человека. Самсон Вырин – станционный смотритель, а значит, «сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда». В начале повести Самсон Вырин – «свежий и бодрый» «человек лет пятидесяти», одетый в «длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах». История с Дуней превратит бодрого мужчину в хилого старика. И мы увидим его «седину», «глубокие морщины», «сгорбленную спину».

Знаменитые немецкие картинки с историей блудного сына, показывают, по какому направлению мог бы развиваться сюжет повести. Притча рассказывает, как юноша, получив свою часть отцовского достояния, покидает отчий дом, как на чужбине «он расточил имение свое, живя распутно» (Еванг. от Луки, 15, 13), как, нанявшись пасти свиней и не получая даже той пищи, какую получали они, молодой человек познал раскаяние и вернулся домой.

Евангельский рассказ эпичен по своей природе. Он служит проводником учительного смысла, но назидание притчи обращено не к блудному сыну (согрешившему, раскаявшемуся и прощенному), а к сыну праведному, который не желал принять и разделить отцовское прощение. Картинки, украшающие «скромную обитель» смотрителя, — продукт другой эпохи, несут на себе печать другого вида искусства и другой этики. Хотя персонажи древней притчи одеты на «картинках» в чужеземное платье, а «под каждой картинкой» подписаны «приличные немецкие стихи» (умела ли Дуня читать по-немецки?), старого смотрителя они привлекли не своей «заносной» экзотичностью; патриархальная их мораль приобрела над ним власть, поскольку нашла в его душе отзыв, подготовленный личным социальным опытом «старого солдата». Наум Яковлевич Берковский говорит, что «лубочные картинки» несут в себе не просто «ходячую мораль», но по-своему выражают вековую культурную традицию, за которой стоит целая эпоха народной жизни и народной мысли» (конец цитаты). Такими примерами могут служить произведения русской литературы XVII века: «Повесть о Горе-злосчасти», «О Савве Грудцыне».

Но Пушкин спорит с архаическим представлением, согласно которому события библейского рассказа осуществляются среди застывших контрастов (добрый старик-отец — ложные друзья и блудницы), где, кроме самого юноши, ничего не меняется. В «Смотрителе» же — и начиная с литературоведа Владимира Васильевича Гиппиуса об этом не раз говорили — повествование, не выпуская из поля зрения дочь, следит в первую очередь за теми переменами, которые произошли в жизни оставленного ею отца.

Пушкин рассказывает, как большая дорога вторглась в его святая святых, разрушила малый домашний мир, источник скромных радостей и той внутренней силы, которая позволяла смотрителю противопоставить сущей «каторге» своей должности «довольное самолюбие».

В самом деле, (как описывает Пушкин) «смиренная, но опрятная обитель», горшки с бальзамином[1], пестрые занавески, картинки, ее украшающие, — все это не отменяет общего правила: Вырин, как и другие представители «сословия смотрителей», живет в вечном ожидании «сердитых» бар-проезжих, по любому поводу готовых «возвысить голос и нагайку». И конечно же «вид довольного самолюбия», свежесть и бодрость Самсона Вырина не от того, что красавица-дочка одним своим появлением отводит грозу от старика-отца. Разумеется, и это радует его, но не столько самим избавлением от брани и побоев, сколько питая отцовскую его гордость: «...кто ни проедет, всякой похвалит, никто не осудит. Ею дом держался: что прибрать, что приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти?». И разумом и проворством Дуня пошла «в покойницу мать». Мотив вдовства Вырина обретает особую значимость, обоюдоострое звучание. Для Самсона Вырина «разумная» и «проворная» красавица-дочка — и гордость, и помощница в нелегкой его службе, и живая память о покойнице-матери.

Но единственный пастырь своей «овечки», он перед собой и людьми облечен сугубой ответственностью за Дунюшкину судьбу. Отсутствие же матери у девочки, растущей среди соблазнов большой дороги, оборачивается и ранним кокетством, и поцелуями в сенях, и порывами неопытной души, которые и определили земной путь Дуни.

Другая деталь говорит не о малом мире смотрителевой жизни, а приоткрывает завесу над отношениями его к миру большому. При первой встрече со смотрителем рассказчик видит на нем «длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах». Как «старого солдата» представляет себя однажды и сам Вырин, являясь просителем в передней Минского. За тремя медалями старого смотрителя стоит не только его солдатское прошлое, трудное и героическое. От них тянется новая нить многозначительных литературных ассоциаций.

Как полагает Нина Николаевна Петрунина (автор труда «Проза Пушкина), три медали Вырина — пушкинская реминисценция из шестнадцатой строфы оды «Вельможа», в которой обличается Сибарит, проводящий век «средь игр, средь праздности и неги»:

А там на лестничный восход

Прибрел на костылях согбенный

Бесстрашный, старый воин тот,

Тремя медальми украшенный,

Которого в бою рука

Избавила тебя от смерти:

Он хочет руку ту простерти

Для хлеба от тебя куска.

На такой круг ассоциаций рассчитывал Пушкин, когда украшал грудь Вырина тремя державинскими медалями, а потом приводил «старого солдата» в переднюю молодого гусарского ротмистра. В свете державинского мотива три встречи смотрителя с Минским обретают новые краски и дополнительные смысловые оттенки.

В повести жизнь уходит из домика смотрителя на глазах у читателя, и Пушкин внимательно наблюдает отдельные стадии этого угасания: скромный уют и душевное тепло, которые встретили рассказчика при первом посещении станции, сменяются при втором картиной «ветхости и небрежения».

Только пунш, да и то «на втором стакане», позволил титулярному советнику А. Г. Н. заглянуть в душу бедного отца. С уходом Дуни из жизни старого смотрителя навсегда ушло «довольное самолюбие», опрятность жилища, горшки с бальзамином и пестрые занавески. Оправившись от потрясения, Самсон Вырин идет пешком в Петербург «искать свою заблудшую овечку». Смотритель оказался прав: «его высокоблагородие не волк». Минский искренне полюбил Дуню, а она – его. Во время первой встречи Минский признает свою вину, просит прощения, дает честное слово, что «Дуня будет счастлива…». А потом сует за обшлаг рукава сверток с ассигнациями. После второй встречи бедный Самсон Вырин понимает, что его вытолкнули не только на лестницу, но и из жизни дочери, и вообще из прежней нормальной жизни. В конце концов он заказывает молебен в церкви Всех Скорбящих, предает дальнейшую судьбу дочери в руки Господа. Опустошенный духовно, пешком возвращается Самсон Вырин в свой дом. С горя стал он горьким пьяницей.

В третий свой приезд рассказчик узнаёт о кончине смотрителя из бесхитростного рассказа рыжего мальчика. Он узнает, что бедный смотритель оставил по себе добрую память в его чистой детской душе. «Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!) идет из кабака, а мы-то за ним: Дедушка, дедушка! орешков! — а он нас орешками и наделяет». Успокоение несут с собой слова деревенского ребенка. Несут они и другое чувство. Ведь история Дуни развивалась по своей логике. Мы не знаем всех тех препятствий, которые она преодолела. Вполне правдоподобно, что знатная и богатая семья Минского была против столь неравного союза, светское общество тоже. Но на станцию в итоге вернулась блистательная барыня. На печальном сельском кладбище она молча легла на могилу отца и «лежала долго». Это народный обычай последнего прощания и поминовения, последнего «прости». И мы ощущаем простое величие ее искреннего горя и раскаяния. Следует обратить особое внимание на слова Дуни, сказанные детям: «Сидите смирно». Вот именно этих слов отец ей никогда не говорил. Неслучайно Пушкин их приводит в конце повествования. Читатель видит: Дуня – настоящая мать и воспитательница нравственного поведения детей.

Но Вырину не дано знать о дочери своей и того, что знает о ней рыжий и кривой мальчик. Минский же и в тот единственный раз, когда разговаривал со старым солдатом в Петербурге ни словом не обмолвился о «венце», обещая только: «Она будет счастлива, даю тебе честное слово».

В финале «Станционного смотрителя» образ Самсона Вырина приобретает еще большую значимость, чем в ходе всего повествования. Станционный смотритель предстает перед нами не как опустившийся человек, а как человек, заслуживающий искренней любви и памяти всех людей, знавших его. Пушкин делает Самсона Вырина центральной фигурой повести, увидев в, казалось бы, обыкновенном, не стоящим внимания человеке черты большой личности. Поэту ведомо, что за этой каторжной должностью может скрываться старый солдат, за плечами которого славное прошлое, что он может иметь свои понятия о чести, душу и сердце. Пушкин знает и другое: мир старого смотрителя непрочен. Ему не дано устроить себе «смиренный уголок», независимый от бурь. Вырин не в силах уберечь свой «малый» мир, свой Дом от натиска враждебного ему «большого» мира.

[1] Бальзамин в переводе с латыни означает «не переносящий», «недотрога».

Фамилия мелкого чиновника Бальзаминова во времена никому не казалась странной, а напротив, была «говорящей» - именно на подоконниках таких персонажей цвели эти незатейливые цветочки.