Т. Алпатова
Литературный архетип Дон Кихота в творчестве
вошел в историю русской культуры не только как автор, но и как читатель. В этом отношении он очевидно выступал как продолжатель дела своего учителя, Николая Ивановича Новикова, издательские инициативы которого в полном смысле слова подарили России книгу как феномен повседневной жизни. Карамзинская инициатива оказалась несколько иной – и в «Письмах русского путешественника», и в своих периодических изданиях (журналах и альманахах), и в повестях им создавался особый тип идеального читателя, истинного любителя литературы, в живом диалоге с которой у него занимают свое место и ученые историко-литературные штудии, и спонтанные эмоциональные впечатления, и библиографические заметки, и сердечные воспоминания о множестве радостных, питающих душу встреч с книгами, их авторами и героями.
Дон Кихот – один из часто встречающихся литературных «собеседников» для персонажей Карамзина и их автора, наряду с Йориком из «Сентиментального путешествия», героями «Новой Элоихы» Ж.-Ж. Руссо, отдельными ричардсоновскими «корреспондентами». Интерес Карамзина к этой фигуре не был случайным – с одной стороны, он вполне отвечал общей заинтересованности русского писателя культурой, литературой и политикой западноевропейских стран, в том числе Испании[1], с другой – выступал своеобразным завершением периода ранней рецепции героя Сервантеса в русской литературе XVIII века. В исследование представлен подробный очерк источников, свидетельствующих о постепенно нарастающем интересе к «Дон Кихоту» в России той поры[2]: рассказ Андрея Нартова свидетельствует о том, что имя героя было известно Петру Первому; самое раннее печатное упоминание о романе на русском языке содержится в издании 1720 года; книга Сервантеса была в библиотеке ; «Дрон Кишота» и «Саншо Пансу» упоминает в полемических статьях ; готов высоко оценить этот роман – правда, как «антироман», представляющий собой «сатиру на романы» – только это могло примирить с ним строгого теоретика классицизма, в принципе романного жанра не признававшего… Упоминают образы романа Сервантеса , , … На этом фоне обращение к этой фигуре в стихах, повестях и «Письмах…» представляется вполне логичным – с одной стороны, развивая традицию, с другой – открывая возможности нового читательского опыта.
В центре оклада – вопрос о Дон Кихоте не просто как персонаже росана Сервантеса, предстающем в русской рецепции, но именно проблема «литературного архетипа». Это понятие становится все более актуальным в современном литературоведении – возможно, потому, что логика читательской реакции подталкивает именно к этому. Ведь зачастую, упоминая некие «знаковые» имена персонажей, мы подразумеваем не их облик в тексте (природа которого требует вдумчивого анализа, а иной раз и вовсе остается «герметичной»[3]) – мы подразумеваем некий набор предельно обобщенных «знаков», по которым читатели – или определенное поколение читателей (кстати, не здесь ли один из «ключей» к их определению?) идентифицирует эти образы как «культурные знаки»: Беатриче, Гамлет, Лир, Отелло, Дон Кихот, Татьяна Ларина, Фауст, Вертер… Блестящим примером такого осмысления сервантесовского персонажа в XIХ веке станет статья «Гамлет и Дон Кихот». Карамзинский опыт также может свидетельствовать о том, что он двигался в этом направлении – во всяком случае, предлагая собственному читателю модель идеального читательского поведения при встрече с Дон Кихотом.
Прежде всего, своеобразный «совет» Карамзина – воспринимать этот образ как можно раньше, в детстве, усваивая как его предельно обобщенную квинтэссенцию идею того бесконечного превосходства, которое воображение имеет перед действительностью. Именно эта мысль ярче всего раскрывается в рассказе героя «Писем русского путешественника» о детском увлечении книгой, «воспалявшей» воображение и оставшейся в памяти навсегда. С детской искренностью и полнотой восприятия, он тогда воображал себя «маленьким Дон-Кишотом», и как-то «в один вечер, сумрачный и бурный», «ощутив вдохновение божественных Фей», нашел отцовскую саблю и отправился с нею на гумно «искать приключения и противиться силе злых волшебников»[4]. Примечательно, что Карамзин здесь, хотя и иронизирует над детскими героическими мечтами, все же далек от их «развенчания»: пусть мальчик испугался и всего лишь «махнул саблею несколько раз по черному воздуху и благополучно возвратился в свою комнату», все равно, его подвиг представляется «довольно важен», а образ, поразивший детское воображение, трогает сердце взрослого человека, делая его более чутким ко всем впечатлениям бытия.
Примечательно, что Карамзин практически отказывается от весьма характерного рационально-дидактического пафоса упоминаний о Дон Кихоте, и «дон-кихотстве» в сочинениях XVIII века, в ту пору обычно трактовавшихся как явления, достойные порицания, примеры излишней восторженности, «неразумности», «странности» с точки зрения здравого смысла («Он был вдруг: философ, гордец и плакса», – сказано о герое Сервантеса в журнале молодого «Почта духов»[5]).Дон Кихот Карамзина способен видеть чудесное в обыденном, и именно это становится для автора главным средством привлечь читателя. Его чувствительному сердцу Дон Кихот будет близок именно этим богатством внутреннего мира, которое дает силы противостоять ничтожеству мира внешнего, наполняет жизнь смыслом, придает ей некое «вертикальное» измерение, душевный огонь, которого лишена посредственность.
Таким истинным читателем Дон Кихота – и вместе с тем его достойным последователем, и в глазах Карамзина представителем нового поколения читателей становится герой повести «Рыцарь нашего времени», Леон: «Леон на десятом году от рождения мог уже часа по два играть воображением и строить замки на воздухе. Опасности и героическая дружба были любимою его мечтою. Достойно примечания то, что он в опасностях всегда воображал себя избавителем, а не избавленным: знак гордого, славолюбивого сердца! Герой наш мысленно летел во мраке ночи на крик путешественника, умерщвляемого разбойниками; или брал штурмом высокую башню, где страдал в цепях друг его. Такое донкишотство воображения заранее определяло нравственный характер Леоновой жизни. Вы, без сомнения, не мечтали так в своем детстве, спокойные флегматики, которые не живете, а дремлете в свете и плачете только от одной зевоты! И вы, благоразумные эгоисты, которые не привязываетесь к людям, а только с осторожностию за них держитесь, пока связь для вас полезна, и свободно отводите руку, как скоро они могут чем-нибудь вас потревожить! Герой мой снимает с головы маленькую шляпку свою, кланяется вам низко и говорит учтиво: «Милостивые государи! Вы никогда не увидите меня под вашими знаменами с буквою П и Я!»[6]
В новом веке приходит время именно таких читателей, поэтому, чтобы иметь у них успех, истинным Дон Кихотом должен стать и желающий быть понятым автор. Таково воззвание Карамзина «К бедному поэту»: бессмысленно только жаловаться на судьбу, примет Дон Кихота становится воплощением истинной, многогранной жизни души, так важной в литературе:
Или, подобно Дон-Кишоту,
Имея к рыцарству охоту,
В шишак и панцирь нарядись,
На борзого коня садись,
Ищи опасных приключений,
Волшебных замков и сражений,
Чтоб добрым принцам помогать
Принцесс от уз освобождать.
<…>
Что есть поэт? Искусный лжец!
Ему и слава, и венец![7]
[1] Подробнее об этом см. «Гишпанцам желаю добра…»: и Испания // Вестник МГОУ. Сер. Русская филология. 2015. № 6. С. 106-114.
[2] См.: «Дон Кихот» в России и русское донкихотство. СПб.: Наука, 2009. С. 14-24.
[3] Не случайно Х. Ортега-и-Гассет, размышляя о Дон Кихоте, о смутно ощущаемой глубине этой грустной книги, начинает свое эссе с цепочки риторических «отрицаний» общеизвестного» «Посмотрим правде в глаза: “Дон Кихот” – нечто двусмысленное. Все дифирамбы, пропетые в его честь, – не что иное, как мыльные пузыри. “”Знатоки Дон Кихота” и так называемые “специалисты по Сервантесу” так и не смогли проникнуть в глубоко двусмысленную природу этого великого сочинения. А может быть, “Дон Кихот” только шутка?…», см.: Ортега-и-азмышления о Дон Кихоте. М., 2016. С. 111
[4] Карамзин русского путешественника. Л., 1987. С. 158.
[5] См.: Багно . Соч. С. 16.
[6] Карамзин сочинения: в 2-х т. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 64-65.
[7] Карамзин собрание стихотворений. Л., 1963. С. 194-195.
