Н. А. ГАНИНА
«С горы прилетевший орел»
Гомер. «Одиссея»
Предмет «Одиссеи» – возвращение царя на родину. Говоря словами другого поэта, «издалече наконец возвратился царь-отец». Перипетии великой поэмы странствий могут заслонять эту основную тему, но все повествование движимо именно этим чаянием главных героев. Сын Одиссея, Телемах, впервые предстает на пиру «многобуйных мужей» – самозваных женихов Пенелопы, расхищающих царское имущество:
Прискорбен
Сердцем, в кругу женихов он сидел, об одном помышляя:
Где благородный отец и как, возвратяся в отчизну,
Хищников он по всему своему разгоняет жилищу,
Власть восприимет и будет опять у себя господином[1].
Кто же эти женихи, режущие чужой скот и льющие в свои кубки чужие вина? Герои со всей Эллады? Бродяги и разбойники? Из текста выясняется, что это, так сказать, местные бояре архаической эпохи. Телемах говорит о них так:
«Первые люди по власти, что здесь острова населяют
Зам, и Дулихий, и Закинф, покрытый густыми лесами,
И каменистую нашу Итаку, – стремятся упорно
Мать принудить мою к браку и грабят имущество наше.
Мать же и в брак ненавистный не хочет вступить и не может
Их притязаньям конец положить, а они разоряют
Дом мой пирами и скоро меня самого уничтожат»[2].
В «Одиссее» воплощен индоевропейский сюжет «муж на свадьбе своей жены» (ср., например, былину «Добрыня Никитич и поездочки»). Но пафос этого сюжета в гомеровском эпосе состоит не только в драматической коллизии узнавания, а в возвращении героя, законного царя, которого любят боги и который один способен навести порядок в собственном доме:
С гневом великим ему отвечала богиня Афина:
«Горе! Я вижу, сколь ныне тебе твой отец отдаленный
Нужен, чтоб сильной рукой с женихами бесстыдными сладить.
О, когда б он в те двери вступил, возвратяся внезапно,
В шлеме, щитом покровенный, в руке два копья медноострых!..»[3]
Понятно, что в отсутствие Одиссея женихи, сколь они ни наглы, боятся царской отрасли – Телемаха:
«…Беда нам, когда ты
В волнообъятой Итаке, по воле Крониона, будешь
Нашим царем, уж имея на то по рожденью и право!»[4]
Уклончивый ответ умного Телемаха, не желающего до поры до времени раздражать женихов, содержит в себе и гномическое изречение о царской власти:
Кротко ему отвечал рассудительный сын Одиссеев:
«Друг Антиной, не сердись на меня за мою откровенность:
Если б владычество дал мне Зевес, я охотно бы принял.
Или ты мыслишь, что царская доля всех хуже на свете?
Нет, конечно, царем быть не худо; богатство в царевом
Доме скопляется скоро, и сам он в чести у народа.
Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется
Много достойнейших власти и старых и юных; меж ними
Вы изберите, когда уж не стало царя Одиссея.
В доме ж своем я один повелитель; здесь мне подобает
Власть над рабами, для нас Одиссеем добытыми в битвах»[5].
Но, разумеется, каждый из женихов сам надеется стать царем. Обращался к Телемаху предводитель женихов – Антиной, а речь подхватывает Евримах. Но царскому сыну ими в любом случае «благородно» отведен статус частного лица:
Тут Евримах, сын Полибиев, так отвечал Телемаху:
«О Телемах, мы не знаем — то в лоне безсмертных сокрыто, —
Кто над ахейцами волнообъятой Итаки назначен
Царствовать; в доме ж своем ты, конечно, один повелитель;
Нет, не найдется, пока обитаема будет Итака,
Здесь никого, кто б дерзнул на твое посягнуть достоянье[6].
На деле это пустые слова. Когда Телемах отправится на поиски отца и не погибнет, как надеялись женихи, буйные самозванцы замыслят его убийство. Но даже в среде женихов сохраняются остатки благородства. Амфином, сын Ниса, «от Аретовой царственнной крови», «благими лишь мыслями полный», обращается к собранию:
«Царского сына убийство есть страшно-безбожное дело»[7].
В «Одиссее», как и в «Илиаде» царь – любимец богов, и его возвращение образно-символически представлено прилетом орла, птицы Зевса, царской птицы. Вспомним орла как утешительное знамение, данное в «Илиаде» Агамемнону, молившемуся о народе. Примечательно, что орел подтверждает власть «пастыря народов», микенского протоимператора Агамемнона, и Одиссея, царя небольшой Итаки. Грозный орел является во сне Пенелопе:
«Ты же послушай: я видела сон; мне его растолкуй ты;
Двадцать гусей у меня есть домашних; кормлю их пшеницей;
Видеть люблю, как они, на воде полоскаясь, играют.
Снилося мне, что, с горы прилетевший, орел крутоносый,
Шею свернув им, их всех заклевал, что в пространной столовой
Мертвые были они на полу все разбросаны; сам же
В небо умчался орел. И во сне я стонала и горько
Плакала; вместе со мною и много прекрасных ахейских
Жен о гусях, умерщвленных могучим орлом, сокрушалось.
Он же, назад прилетев и спустясь на высокую кровлю
Царского дома, сказал человеческим голосом внятно:
«Старца Икария умная дочь, не крушись, Пенелопа.
Видишь не сон мимолетный, событие верное видишь;
Гуси — твои женихи, а орел, их убить прилетавший
Грозною птицей, не птица, а я, Одиссей твой, богами
Ныне тебе возвращенный твоим женихам на погибель»[8].
Расточение имущества и хаос в царском доме заставляют негодовать и верноподданных Одиссея. Пастух (по глубоко архаическому уточнению, «пастух коров») Филойтий вспоминает царя Одиссея в присутствии самого Одиссея, еще не узнанного:
«…С виду он бедный скиталец, но царственный образ имеет.
Боги бездомно-бродящих людей унижают жестоко;
Но и могучим царям испытанья они посылают».
Тут к Одиссею, приветствие правою сделав рукою,
Ласково он обратился и бросил крылатое слово:
«Радуйся, добрый отец чужеземец; теперь нищетою
Ты удручен — но пошлют наконец и тебе изобилье
Боги. О Зевс! Ты безжалостней всех, на Олимпе живущих!
Нет состраданья в тебе к человекам; ты сам, наш создатель,
Нас предаешь беспощадно беде и грызущему горю.
По́том прошибло меня и в глазах потемнело, когда я
Вспомнил, взглянув на тебя, о царе Одиссее: как ты, он,
Может быть, бродит в таких же лохмотьях, такой же бездомный.
Где он, несчастный? Еще ли он видит сияние солнца?
Или его уж не стало и в область Аида сошел он?
О благодушный, великий мой царь! Над стадами коров ты
Здесь в стороне кефаленской меня молодого поставил;
Много теперь расплодилось их; нет никого здесь другого,
Кто бы имел столь великое стадо коров крепколобых.
Горе! Я сам приневолен сюда их водить на пожранье
Этим грабителям. Сына они притесняют в отцовом
Доме; богов наказанье не страшно им; между собою
Все разделить уж богатство царя отдаленного мыслят.
Часто мне замысел в милое сердце приходит (хотя он,
Правду сказать, и не вовсе похвален: есть в доме наследник),
Замысел в землю чужую со стадом моим, к иноземным
Людям уйти. Несказанное горе мне, здесь оставаясь,
Царских прекрасных коров на убой отдавать им; давно бы
Эту покинул я землю, где столько неправды творится,
Стадо уведши с собою, к иному царю перешел бы
В службу — но верится все мне еще, что воротится в дом свой
Он, наш желанный, и всех их, грабителей, разом погубит»[9].
Возвратившийся царь вполне оценивает верность этого древнего Сусанина:
«Видно, порода твоя не простая, мой честный коровник;
Сердцем, я вижу, ты верен и здравый имеешь рассудок;
Радость за то объявляю тебе и клянуся великой
Клятвой, Зевесом-отцом, гостелюбною вашей трапезой,
Также святым очагом Одиссеева дома клянуся
Здесь, что еще ты отсюда уйти не успеешь, как сам он
Явится; можешь тогда ты своими глазами увидеть,
Если захочешь, какой с женихами расчет поведет он»[10].
Верный сердцем человек – «не простой породы». Известно, сколько недоумений и даже насмешек вызывало принятое в «Одиссее» наименование простых людей, пастухов и свинопасов, «богоравными»: например, «богоравный Эвмей» о свинопасе. Но Эвмей был верен Одиссею, тогда как дворцовые рабыни, якшавшиеся с женихами, именуются в тексте «безстыдными». И когда Одиссей во всей своей грозной силе карает женихов, на его стороне бьются верные – сын и народ:
И, прицелясь, они медноострые копья
Кинули разом; и Димоптолема сразил многосильный
Сам Одиссей, Телемах – Эвриада, Филойтий – Писандра,
Старый Евмей свинопас поразил Элатопа…[11]
Но домашнего гадателя, служившего женихам, Одиссей убивает, несмотря на его мольбы, а рабынь, предавших царицу Пенелопу и запятнавших себя шашнями с женихами, вешает «целою стаей» во дворе. Карает он и предателя-козопаса Меланфия, но – трогательная деталь – внимает мольбе «дивного певца» Фемия, певшего на пирах:
«Сам сожалеть ты и сетовать будешь, когда песнопевца,
Сладко безсмертным и смертным поющего, смерти предашь здесь»[12].
Да, Фемий пел женихам, но, как выясняется, им не сочувствовал:
«Сам не просился
Песнями здесь на пиру забавлять женихов, что, напротив,
Силой сюда приводим был и пел здесь всегда принужденно»[13].
Телемах также просит пощадить Фемия, а еще – за глашатая Медонта. Певец и глашатай спасаются и садятся близ алтаря Зевса. Учитывая то, какое количество просьб о пощаде отклонено в «Илиаде», благосклонность Одиссея и Телемаха (а сыновья в дружинном эпосе бывают не мягче, а свирепее отцов) нельзя считать случайной. Сохраняя жизнь певцу и вестнику, царь и царевич заботятся о сохранении основной ценности героической эпохи – негибнущей славы.
Чем же завершается «Одиссея»? Не ликованием домашних и «пиром на весь мир», как можно было бы подумать. Одиссей с Телемахом рвутся, готовые «острою медью» утверждать власть по всей Итаке. Сам Зевс признает, что царь вправе был жестоко отомстить грабителям-женихам, и мудрая Афина тревожится о том, не вспыхнет ли «злая гражданская брань и кровавая сеча». Зевс же предоставляет Афине действовать по ее желанию, особо оговорив, что убийства, совершенные царем, не повлекут за собой гнева богов и дальнейшей мести родичей: всё кончится миром. И хотя Одиссей в своем праведном гневе готов преступить меру, перенося свою месть на весь народ («Кинулся бурно преследовать их, как орел поднебесный»), громовой перун дает царю знак остановиться, а Афина повелевает прекратить кровопролитие, дабы не гневить Зевса. И Одиссей, только что пылавший гневом, «радостно покоряется» высшим силам, которые восстанавливают попранное:
Скоро потом меж царем и народом союз укрепила
Жертвой и клятвой великой приявшая Менторов образ
Светлая дочь громовержца богиня Афина Паллада[14].
[1] Од. I, 111-114. Здесь и далее «Одиссея» цитируется в переводе .
[2] Од. I, 242-247.
[3] Од. I, 249-252.
[4] Од. I, 381-383.
[5] Од. I, 385-394.
[6] Од. I, 381-400.
[7] Од. XVI, 401.
[8] Од. XIX, 535-550.
[9] Од. XX, 194-225.
[10] Од. XX, 226-234.
[11] Од. XXII, 265-268.
[12] Од. XXII, 345-346.
[13] Од. XXII, 351-353.
[14] Од. XXII, 546-548.
