Дердь Лукач. Политические тексты

Дердь ЛУКАЧ. Политические тексты. Пер. с нем. и с венг. – М.: Три квадрата, 2006

/с. 5/ Большевизм как моральная проблема[i]

МЫ НЕ НАМЕРЕНЫ заниматься здесь ни вопросом о возможности или невозможности практического осуществленя большевизма, ни размышлениями о тех позитивных или негативных последствиях, которые неизбежны, если он действительно придет к власти. Во-первых, автор этих строк вообще не чувствует себя компетентным в ре­шении подобных вопросов; во-вторых, ему кажется целесообразным, в интересах более четкого видения вопроса, совсем уйти от обсуждения практических последствий: ведь решение тут – как в любом существенном вопросе – носит моральный характер, а потому его имманентный анализ, именно с точки зрения чистого действия, есть задача в высшей степени важная и актуальная. В пользу такой постановки вопроса говорит, с одной стороны, и то обстоятельство, что аргумент, чаще всего звучащий в полемике вокруг большевизма и связанный с разногласиями по поводу того, «созрела» ли уже экономическая и общественная ситуация для его немедленного воплощения в жизнь, уводит к заведомо неразрешимой проблеме; на мой взгляд, ситуация, в которой это («созрела» или не «созрела») можно было бы утверждать с полной уверенностью и наперед, невозможна в принципе, ибо (субъективная) воля, направленная на его /с. 6/ немедленное – и любой ценой проведенное – осуществ­ление, будет по крайней мере такой же органической ча­стью «зрелости» ситуации, как и объективные условии. С другой стороны, понимание того, что даже если побе­да большевизма, возможно, уничтожит огромные цен­ности культуры и цивилизации, — эта возможность никогда не станет решающим аргументом в глазах тех, кто по этическим причинам или по философско-историческим причинам принял решение в его пользу. С сожалением или без сожаления приняв к сведению этот факт, они, признав его неизбежность, от своей це­ли – с полным на то правом – не отступят ни на шаг. Ибо они твердо знают, что такая значительная смена ценно­стей, происходящая в масштабах всемирной истории, не может быть осуществлена без уничтожения прежних ценностей, и они чувствуют в себе силы, достаточные для создания новых ценностей, адресованных грядуще­му новому поколению.

После сказанного, наверное, может показаться, будто для серьезного социалиста тут и не может идти речь ни о какой моральной проблеме, будто решение в пользу большевизма – вещь абсолютно однозначная. Ведь если существенным контраргументом не может стать ни сте­пень зрелости условий, ни тем более неизбежная гибель ценностей, то вопрос, очевидно, должен быть постав­лен по-другому. Предполагая данной возможность того, что мы способны осуществить нашу теорию немедленно и без всяких компромиссов, следует спросить себя: может ли быть истинным социалистом тот, кто в данном случае все еще медлит и мучится сомнениями? И если, не согла­шаясь с этим, социалист (не-большевик) взывает к прин­ципам демократии, которую диктатура меньшинства ес­тественно и сознательно исключает из арсенала своих методов, то приверженцы Ленина, следуя высказывании/с. 7/ям своего вождя, отвечают на это тем, что удаляют из названия и из программы своей партии само слово «демократия» и называют себя просто коммунистами. Следовательно, центральный вопрос в этой моральной проблематике целиком зависит от того, принадлежит ли демократия лишь к тактике социализма на то время, когда социалисты еще находятся в меньшинстве и бо­рются против террора угнетательских классов? Или же демократия в такой мере является конститутивной ча­стью социализма, от которой нельзя отказываться до тех пор, пока не прояснены все моральные и мировоз­зренческие последствия подобного отказа? Ибо во втором случае для любого сознательного, обладающего чувством ответственности социалиста разрыв с прин­ципом демократии становится тяжелой моральной проблемой.

Марксову философию истории редко отделяли – на должном уровне осознанности – от его социологии, вследствие чего многие не заметили, что два кардиналь­ным элемента его учения: классовая борьба и социалистический общественный строй, уничтожающий деление на классы и вместе с ним всякое угнетение, – в какой бы тесной взаимосвязи ни находились они друг с другом, не являются продуктами одного понятийного ряда. Первый элемент представляет собой основополагающую констатацию марксовой социологии: общественный строй всегда уже существовал, а вместе с ним – его движущая сила; это является важным принципом реальной взаимосвязи в истине истории. Второй — утопический постулат философии истории Маркса: моральную тенденцию к грядущему миропорядку. (Впрочем, гегельянство Маркса сильно способствовало тому, что эти различия не рассматривались со всей отчетливостью.) Таким образом, классовая борьба пролетариата, которая /с. 8/ призвана породить этот мировой уклад, как таковая еще не содержит в себе сам этот мировой уклад. Из того фак­та, что освобождение пролетариата должно положить конец капиталистическому классовому угнетению, еще не вытекает, что этим будет положен конец всякому клас­совому угнетению, – точно так же, как это не вытекало из победоносного завершения освободительной борьбы класса буржуазии. В плоскости чисто социологических закономерностей это означает всего лишь изменение классового членения: прежние угнетенные становятся угнетателями. Чтобы воспрепятствовать этому и утвер­дить подлинную свободу – без угнетателей и угнетенных, победа пролетариата хотя и является безусловно необходи­мой (тем самым будет освобожден последний угнетенный класс), но эта победа явится лишь предпосылкой. Одна­ко для осуществления подлинной свободы необходимо, чтобы наличествовала воля к демократическому миропо­рядку, которая выходит за рамки социологических кон­статации и закономерностей, не выводится из них.

Эта воля, однако, является столь существенным эле­ментом в социалистическом мировоззрении, что его не­возможно удалить из него, не ставя под угрозу все строе­ние. Ибо именно эта воля превращает пролетариат в социалистического Спасителя человечества, и без этого мессианского пафоса непредставим был бы весь бес­примерный триумфальный путь социал-демократии. Когда Энгельс видел в пролетариате наследника немец­кой классической философии, он делал это с полным правом, ибо игнорирующий все земные связи этичес­кий идеализм, с помощью которого философия Канта-Фихте хотела перевернуть – в метафизическом смысле слова – весь старый мир, здесь действительно превра­щался в действие. Лишь здесь становилось действием то, что там было мыслью; лишь здесь по прямой линии /с. 9/ устремлялось к цели то, что у Шеллинга в сфере эстети­ки, у Гегеля в сфере государственного права сворачивало с пути прогресса и становилось реакционным. Сколько бы ни конструировал Маркс в соответствии с принци­пом Гегеля «List der Vernunft»[ii], то историко-философ­ское положение, согласно которому пролетариат, бо­рясь за собственные классовые интересы, добивается освобождения мира, – в момент принятия решения, в момент решающего выбора – а такой момент сейчас перед нами – неизбежной становится необходимость четко видеть различие между бездушной эмпирической истиной и человеческой, утопической, этической волей. Тогда-то и должно проясниться, действительно ли роль социализма как Спасителя мира есть для пего подлин­ная истина и его воление, или это всего лишь идеологическое прикрытие чисто классовых интересов, которые отличаются от прочих классовых интересов только содержанием, но не качеством и не моральной мотивацией. (Буржуазные теории революционного освобождения в XIX веке тоже ведь провозглашали спасение мира и верили в спасение мира, видя ключ к нему, например, в свободной конкуренции; то, что речь здесь шла лишь об идеологии, прикрывающей классовые интересы, выяснилось только во время французской революции, в момент решающего выбора.)

Таким образом, если бы государственный строй, не признающий классового угнетения, то есть чистая социал-демократия, являлся только идеологией, то в этом случае невозможно было бы говорить о моральном вопросе, о маральной дилемме. Моральная же дилемма возникает именно благодаря тому, что для социал-демократии истинная, конечная, все решающая и все венчающая цель борьбы сводится к следующему: конечный смысл классовой борьбы пролетариата действительно /с. 10/ заключается в том, чтобы сделать невозможной всякую дальнейшую классовую борьбу, создать такой общест­венный строй, в котором она (классовая борьба. — Перев.) не могла бы иметь место даже в мыслях. Осуществление такой цели стоит в этот момент перед нами в манящей близости, и именно из близости этой возникает стоя­щая сейчас перед нами моральная дилемма. Вот ее суть: или мы воспользуемся случаем и осуществим нашу исто­рическую цель, и тогда нам необходимо встать на пози­цию диктатуры, террора, классового угнетения; тогда на место прежних форм классового господства мы должны поставить классовое господство пролетариата, ве­ря, что {не правда ли, похоже па то, как если бы мы со­бирались изгонять Сатану руками Вельзевула?) это по­следнее и по природе своей самое беспощадное, самое откровенное классовое господство уничтожит само се­бя и, вместе с собой, всякое классовое господство вооб­ще. Или мы будем придерживаться того, что новый ми­ровой уклад мы осуществим новыми средствами, средствами подлинной демократии (ибо подлинная де­мократия до сих пор существовала лишь как требова­ние, а как реальность не существовала даже в так назы­ваемых демократических государствах), и тогда мы сильно рискуем, так как большинство человечества се­годня еще не хочет этого нового мирового уклада, и мы, не желая распоряжаться судьбой человечества помимо его воли, вынуждены будем, уча его и насаждая в нем ве­ру, ждать, пока из самоопределения человечества, из его воли родится то, чего сознательные люди хотят дав­но, о чем они твердо знают, что это единственное воз­можное решение.

Моральная проблема проистекает из того обстоятельства, что любая позиция таит в себе возможности ужасных преступлений и не поддающихся измерению /с. 11/ аберраций, и тот, кто собирается принимать решение в любом направлении, с полным сознанием и ответст­венностью должен отдавать себе отчет в этом. Опас­ность, которая кроется во второй позиции, тоже совер­шенно ясна: она предполагает необходимость – временного – сотрудничества с такими классами и пар­тиями, которые согласны с социал-демократией лишь в частных конкретных целях, а ее конечной цели не при­емлют. Задача здесь: найти такую форму сотрудничества, которая делает его (сотрудничество) возможным, но так, чтобы при этом чистота цели и пафос воли, на­правленной на ее осуществление, ничего не потеряли в своей истинной сути. Опасность и возможность отклонений заключаются в следующем: очень трудно, почти невозможно сойти с прямого и непосредственного пути реализации какого-либо убеждения так, чтобы кружной путь не обрел при этом некой самоцельности, чтобы сознательное замедление темпов реализации не оказало обратного воздействия на пафос волевого устремления. Проблема, перед которой требование демократии ставит социалистов, — это такой внешний компромисс, который никогда не должен превратиться в компромисс внутренний.

Большевизм предлагает перспективу полностью освободиться от этого компромисса, и в этом кроется его завораживающая привлекательность. Но те, кого он околдовывает, не всегда, может быть, полностью сознают, на что они решились ради того, чтобы избежать этого компромисса. Дилемма, стоящая перед ними, выглядит так: можно ли достичь добра средствами зла, достичь свободы путем угнетения, может ли родиться новый мировой уклад, если средства для его создания лишь в техническом плане отличаются от средств старого уклада, средств, справедливо ненавидимых и пре/с. 12/зираемых? Возможно, создается видимость, будто здесь можно ссылаться на положения марксовой социологии, на то, что весь ход истории всегда состоял – и всегда бу­дет состоять – из классовых сражений, всегда представлял собой – и всегда будет представлять – борьбу угне­тенных и угнетателей, что борьба пролетариата тоже не является исключением из этого «закона». Но если бы это было так, тогда – как мы уже сказали – все идейное содержание социализма представляло бы собой (если отбросить удовлетворение непосредственных матери­альных интересов пролетариата) только идеологию. А это невозможно. И поскольку это невозможно, то нель­зя сделать некоторый исторический тезис опорой мо­рального волеизъявления, опорой воли к созданию но­вого мирового уклада. Тогда остается признавать зло как зло, угнетение как угнетение, новое классовое гос­подство как классовое господство. И тогда останется просто верить – а это настоящее credo quia absurdum est, – что из угнетения последует не борьба угнетенных за свое господство (то есть за возможность нового угне­тения) и, следовательно, дальнейшая бескрайняя чере­да бессмысленной и бесцельной вечной борьбы, а унич­тожение угнетением самого себя.

Таким образом, выбор между двумя позициями, как любой кардинальный моральный вопрос, — это вопрос веры[iii]. По мнению проницательных, по подчас, пожа­луй, поверхностно судящих наблюдателей, тот факт, что так много старых и испытанных социалистов не хо­тят принимать большевизм, есть результат пошатнув­шейся веры в социализм. Признаюсь: я так не думаю. Ибо я не считаю, что для «подвига скорого»[iv], то есть для большевистского решения требуется больше веры, чем для долгой, на первый взгляд не героической, но глубоко ответственной, изматывающей душу, продол/с. 13/жительной и поучительной борьбы, связанной с при­верженностью демократии. В первом случае ты сохра­няешь – чего бы это ни стоило – видимую невооружен­ным глазом чистоту непосредственного убеждения; во втором – сознательно приносишь ее в жертву, чтобы, пускай даже пожертвовав собой, осуществить полную со­циал-демократию, а не часть ее, не ее оторвавшийся от центра фрагмент. Повторяю: большевизм опирается па метафизическое допущение, будто добро может проис­ходить из зла, будто, как говорит Разумихин в «Раскольникове»[v], соврешь – до правды дойдешь. Автор этих строк не способен разделить подобную веру —и потому видит в основе большевистской позиции неразреши­мую моральную проблему, в то время как демократия – автор этих строк глубоко верит в это – требует лишь свехчеловеческого самоотречения и самопожертвования от тех, кто сознательно и честно хочет идти по этому пути до конца. Но этот путь, если он, может быть, и требует сверхчеловеческих усилий, не есть, в отличие от моральной проблемы большевизма, вопрос, неразрешимый по своей сути.

[i] Впервые опубликовано в журнале «Сабадгондолат» («Свободная мысль»). Будапешт, 1918, декабрь, №10

[ii] Уловка идеи, или, как чаще принято переводить, уловка разума.

[iii] Во избежание возможных недоразумений я должен подчеркнуть, что здесь мы всюду сравниваем возможности лишь наиболее жестко типизированных и самых чистых моральных позиций. К этим рассуждениям не относятся допущения, что с обеих сторон могут найтись люди, действующие легкомысленно, безответственно, по /с. 14/ эгоистическим мотивам, и размышления о том, где и какой тип может оказаться в большинстве.

[iv] Выражение старца Зосимы из «Братьев Карамазовых» . – Прим. пер.

[v] Имеется в виду роман «Преступление и наказание» . – Прим. пер.