РЕЦЕДИВЫ ФЕОДАЛЬНОЙ ЮСТИЦИИ В УГОЛОВНОМ И
ПРОЦЕСУАЛЬНОМ ПРАВЕ ПЕРВЫХ ДЕСЯТИЛЕТИЙ
СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ.
В период феодализма право было призвано в первую очередь обеспечить сохранение господства класса феодалов и незыблемость сословного строя. Поэтому
уголовное законодательство, а также нормы процессуального права носили откровенно репрессивный характер. Система наказаний отличалась суровостью и целью имела общую превенцию, т. е. устрашение, дабы страх перед жестокими карами за содеянное удерживал потенциального преступника от совершения преступления. Также широко практиковалось объективное вменение, а именно, наказание без вины, единственно ради подавления и мести. В этом случае ответственность нёс не только непосредственный виновник, совершивший какое-либо преступление, но и все члены его семьи или ближайшего окружения, даже если они не знали о случившемся правонарушении. В судопроизводстве же утвердилась система формальных доказательств. Это означало, что ценность различных свидетельств о преступлении была заранее и неизменно определена законом. Они разделялись на «совершенные» и «несовершенные», «доброкачественные» и «недоброкачественные». Безусловным приоритетом (т. е. отнесено было к безусловно доброкачественным и совершенным доказательствам) пользовалось собственное признание обвиняемого, даже если оно было вырвано пыткой. Что касается весомости и признания достоверности свидетельских показаний, то это определялось в первую очередь принадлежностью человека к конкретной общественной группе, юридически оформленных с точки зрения наделения их правами и привилегиями. Конкретно это проявлялось в том, что показания знатного человека, дворянина или духовного лица вызывали больше доверия, чем простолюдина. Таким образом, в уголовное и процессуальное право вводился элемент ранжирования в зависимости от социального статуса человека, а сама юстиция способствовала закреплению сословного неравенства, защите существующего общественного и политического строя.
Однако в ходе развития капитализма и буржуазных революций на смену феодальной юстиции приходят новые принципы, исходящие из равенства всех людей перед законом. Право теперь было обращено к человеку, поэтому признание и защита сначала личных, а затем политических и социальных прав и свобод каждого индивида стало ядром всей системы правового регулирования. Результатом стала гуманизация всех юридических норм. Взамен формальной системы доказательств пришла система их свободной оценки, когда все улики, доказательства и свидетельские показания рассматривались без изъятий, без всякой предубежденности и каких-либо особенных приоритетов. Тем самым был осуществлён переход от наказания «по первому подозрению» к наказанию только на основании твёрдо установленной вины, на базе объективных доказательств, полученным строго законным путём. В самом судебном процессе значимыми являлись равенство прав обвинителя с правами обвиняемого и его защитника, отделение роли обвинителя от роли судьи, решающая роль чётко определённой буквы закона.
Взятие большевиками власти в свои руки и попытка построить новое, социали-стическое государство означало разрыв с предшествующим опытом правового строительства, поскольку большевики исходили из отрицания ценности старого законодательства и ненужности существования детально прописанного закона в качестве регулятора правоотношений. Право вообще и особенно уголовное законодательство должно было стоять на страже интересов «диктатуры пролетариата», а по сути дела диктатуры коммунистической партии. Провозглашенная доктрина «революционной законности» исходила из того, что польза революции и рабочего класса и есть высший закон, поэтому с врагами социализма можно поступать, не связывая себя юридическими формальностями и предписаниями. Официально санкционированное применение классового подхода и принципа целесообразности, на практике означало, что судьба отдельного человека часто зависела от его социального происхождения, полученного образования, служебного положения. Фактически вместо права–закона утверждались неправовые официальные властно-приказные правила. Тем самым утверждался правовой нигилизм, который проявлялся в том, что приоритет отдавался не соблюдению юридических процедур, а некоей «высшей цели». Такое восприятие права в качестве инструмента, обслуживающего только интересы государства, порождала непризнание самостоятельной ценности и верховенства закона, его обязательности для всех субъектов правоотношений. Государственные органы - создатели юридических норм - не считали себя жёстко ими связанными, отсюда распространёнными явлениями были произвол и ущемление прав человека со стороны административных учреждений. Тем более, что решающую роль играли не сами законы, а подзаконные акты, самостоятельно создаваемые различными ведомствами, что называется «под себя». В сочетании с низкой политико-правовой культурой и элементарной неграмотностью народных масс, отсутствия достаточного количества юридически подготовленных кадров работников правоохранительных органов в условиях ожесточенной борьбы за власть в послереволюционной России подобного рода явления привели к актуализации некоторых архаичных пластов правовой культуры.
Практическое применение «революционной законности» (трансформировав-шейся затем в «социалистическую») в период формирования административно-командной системы управления страной влекло за собой то, что в уголовном законодательстве парадоксальным образом возродились черты, присущие феодальной юстиции и системе «формальных доказательств». Диктат идеологии над правом знаменовался тем, что некоторые категории граждан юридически изначально ставились в ущербное положение только из-за своего социального происхождения или причисления к «врагам народа», «социально чуждым элементам». Уже «Руководящие начала по уголовному праву РСФСР», принятые в декабре 1919 г., полагались на «социальное чутье пролетарского суда» и предлагали при назначении наказания учитывать степень и характер социальной опасности преступника, определяемой его социальной принадлежностью.
В дальнейшем, в 1920-1930-е годы, были преданы забвению частично или полностью такие элементарные принципы цивилизованного правосудия как: осуществление правосудия только судом; независимость судей и подчинение их только закону; гласность судебной процедуры; коллегиальность суда; равенство всех граждан перед судом и законом; право обвиняемого в уголовном процессе на защиту; состязательность процесса; презумпция невиновности. В результате суды из органа правосудия превращались в орган государственной репрессии. Особенно это характерно для существовавших на всём протяжении сталинского правления, параллельно с обычными судами, органов чрезвычайной юстиции - всякого рода Особых совещаний, "двоек", "троек", трибуналов. В них произошло возрождение худших форм средневекового инквизиционного процесса, связанных с секретным характером делопроизводства, применением пыток, обмана и психологического давления на обвиняемого. Органы внесудебной расправы действовали по максимально упрощённой процедуре, в них преобладал обвинительный уклон, базирующийся на презумпции виновности, когда судья мог послать человека насмерть только на основе одного, ничем не подтверждённого, «убеждения» в его виновности. Судебной оценке подвергались не столько объективно установленные факты или улики, сколько «вероятность» совершения данным обвиняемым инкриминируемых ему деяний. Так как признание обвиняемого на официальном уровне объявлялось «царицей доказательств», то задача следствия и суда сводилась к тому, чтобы любой ценой вынудить подследственного признать свою вину. Тем самым отметалась нацеленность на поиск объективных доказательств. Этим самым открывался широчайший простор для субъективизма и произвола, тем более что каких-либо реальных механизмов предотвращения злоупотреблений не было. Следственный аппарат оказался практически вне нормального судебного и прокурорского контроля, поскольку следователи подчинялись ему по службе и в случае чего надо было бы отвечать за огрехи в работе своих непосредственных подчиненных. Одновременно суживались возможности юридической защиты, поскольку адвокат в большинстве случаев не допускался к защите обвиняемого на стадии предварительного следствия. Да и в самом судебном разбирательстве приоритет отдавался обвинительному уклону. Показателем этого служит крайне малый процент оправдательных приговоров, особенно по политическим делам.
Еще одним отголоском феодальной юстиции можно считать разрешение прибегать в судебном разбирательстве к принципу аналогии, т. е., в случае отсутствия в законе прямых указаний и мер наказания, можно было толковать его нормы достаточно вольно, по усмотрению судьи, руководствующегося классовым, «пролетарским чутьём». Наглядно использование принципа аналогии демонстрирует применение к крестьянам, которые отказывались сдавать государству выращенный ими хлеб по низкой закупочной цене, ст.107 Уголовного кодекса - «спекуляция», тогда как закон точно определял, что спекуляция - это скупка и перепродажа с целью наживы. Кроме того, a priori, утверждалась равная ответственность всех подсудимых, без различения степени их участия и тяжести совершённого преступления.
При назначении наказания законодательство и суд исходили из задач общей превенции, результатом чего были суровые приговоры, которые выражались в длительных сроках лишения свободы, многочисленных смертных приговорах, лишении гражданских и политических прав. Для этих же целей практиковали объективное вменение, когда репрессиям подвергалось ни в чём не повинное ближайшее окружение и родственники осуждённого, причисленные к «членам семьи изменника Родины».
Таким образом, в условиях сталинизма право становилось не столько системой юридических институтов, оформляющих и регулирующих строительство нового общества, сколько средством сохранения власти правящего режима, подавления потенциальной и реальной оппозиции, насаждения атмосферы страха перед всесилием государственной машины.
