В. Корнеев,
директор центра довузовской подготовки БГТУ им. ,
доцент кафедры физики
Дневник чтения (3)
6 ноября 2011 г.
Продолжаю читать стихи Владимира Луговского. Открытию для себя этого поэта я обязан Светлане Власовой.
Из Википедии:
«Влади́мир Алекса́ндрович Луговско́й (18 июня (1 июля) 1901, Москва — 5 июня 1957, Ялта, похоронен в Москве) — русский советский поэт.
Родился в семье учителя, преподававшего русскую литературу в гимназии; мать была певицей. В 1918 окончил гимназию, поступил в Московский университет, но вскоре уехал на Западный фронт, где служил в полевом госпитале. После возвращения с фронта работал в угрозыске, учился в Главной школе Всевобуча, в Военно-педагогическом институте (1919—1921). В 1921 г. служил в Управлении внутренними делами Кремля и в военной школе ВЦИК. Революция, гражданская война, русская история и природа Севера, откуда происходил отец поэта, составили первоначальный круг впечатлений и поэтических образов В. Луговского.
Писать стихи он начал курсантом школы Всевобуча, но впервые напечатался в 1924 г. В 1926 г. вышел сборник «Сполохи». Был членом группы конструктивистов, с формальной точки зрения разрабатывал новый размер — тактовик и создал один из наиболее известных его образцов — посвящённый Гражданской войне «Перекоп» («Такая была ночь, что ни ветер гулевой…»). Затем были изданы книги «Мускул», «Страдания моих друзей», «Большевикам пустыни и весны», созданная в результате поездки в Среднюю Азию весной 1930 г. Тогда же в его стихи вошла тема границы, пограничников. В его стихах отразились многократные путешествия (Республики Средней Азии, Урал, Азербайджан, Дагестан, российский Север, страны Западной Европы). Одно из самых известных его стихотворений — «Итак, начинается песня о ветре…» «Слово „ветер“ в моих стихах, — писал поэт, — стало для меня синонимом революции, вечного движения вперёд, бодрой радости и силы». В 1930 вступил в РАПП, стал членом редколлегии журнала «ЛОКАФ».
Член Союза советских писателей с 1934 года. Зимой 1935 — весной 1936 годов в командировке во Франции.
В 1937 было опубликовано постановление правления СП СССР, в котором некоторые его стихи осуждались как политически вредные[1]. Луговской был вынужден принести публичное покаяние[2], но публикации его были затруднены, а творческий кризис затянулся до середины 50-х.
В последние годы жизни создал сборники стихотворений «Солнцеворот», «Синяя птица», книгу поэм «Середина века». В этих поэмах — тревога за судьбы мира, за судьбы человеческой культуры, утверждается мысль об ответственности каждого за происходящее на земле.
_____________________________________________________________________
К столетию поэта был издан сборник, составленный его дочерьми. Удивительно, но этот сборник удалось найти и приобрести – это притом, что издан он был десятилетие назад небольшим тиражом 1500 экз.
«Мне кажется, я прожил десять жизней…»/ Сост. , , М.: Время, 2001.- 496 с.; ил.- (Поэтическая библиотека).
Первое впечатление от чтения было таким: читать Луговского - как попасть на стремнину реки и задыхаться от мощи её и бояться не доплыть до берега, и быть увлеченным течением - и отдаваться этому течению, и пытаться справиться с ним, и получать наслаждение от его непреодолимой мощи. Неожиданно. Что-то в юности попадало мне в руки, кажется, даже брошюра «Сполохи» была в доме - её обложку даже помню. Но тогда я не попал на это течение, не зашел глубоко. Сейчас - понесло, не удержаться.
Начал читать его с «Середины века», - как и советовал в предисловии Е. Евтушенко. И правильно: высокая, захватывающая плотность мысли.
А ведь совсем недавно я только смутно мог вспомнить, что был такой поэт. А если бы мне предложили назвать 15-20 российских поэтов 20-го века – может быть, и не вспомнил бы сам про него? Да и со многими моими сверстниками похожая (и постыдная) история: знаем несколько поэтов 19 века, несколько поэтов 20 века. А поэтов 21 века… И начинам вспоминать из века прошлого: да вот недавно умер Вознесенский. Ахмадуллина …– тоже недавно умерла. А, да! Евтушенко - жив!!!
А еще…? Тишина…
Телеканал «Россия - Культура» представляет новую программу «Вслух». Она будет выходить в эфир с 11.11.11 по пятницам в 23.55. Обязательно надо будет смотреть ее, потому что речь в ней будет идти о современной поэзии, которая, по мнению специалистов, испытывает высочайший расцвет.
Итак, - о Луговском. Поражает (в поздних его стихах и поэмах) плотность мысли. Невольно хочется познакомиться с биографией поэта. И вот тут – снова удивление, вопросы…
Образование. За два года закончил институт??? Время революционное, образование – тоже: «пятилетку – за два года».
Но знания же есть! Почитать стихи – даже с первого раза не удается, порой к одним и тем же строкам возвращаешься по несколько раз.
А Луговской – еще и переводчик стихов: переводил азербайджанских, армянских, узбекских, литовских поэтов и поэтов социалистических стран. Одна из самых больших удач в творчестве Луговского этого периода - переводы польских поэтов.
Если «рыться» в интернете и в энциклопедиях, то о Луговском можно узнать много неточного, искаженного, Вплоть до того, что его называли броненосцем: «Во время войны Владимир Луговской оказался в глубоком кризисе - моральном и литературном. «Броненосец» советской поэзии, как шутили о нем, оказался не слишком бронированным. Выбрался он из этого кризиса своими последними книгами - «Солнцеворот», «Синяя весна», «Середина века», где раскрылась бездна не известных никому возможностей поэта. «Алайский рынок», где Луговской исповедуется, стало одним из удивительных памятников нашего литературного наследия».
Да не так шутили о нем! «Бровеносец советской поэзии!» За знаменитые густые брови. В «Сказке о дедовой шубе» он писал:
Дверь отворяется – и входит дед.
Огромный, седобровый, бородатый
………………………………………….
………………………………………….
И я, закинув голову, смотрю,
Как дед гребенкой поправляет брови.
Писал – почти как про себя (брови – наследственное)! Но не в этом дело. Для меня представляется, что, как и о бровях, - о самом человеке Владимире Александровиче Луговском получить более правильное представление можно не из энциклопедий, а из художественного произведения – повести К. Симонова «Двадцать дней без войны». Лет десять-пятнадцать подряд я был глубоко увлечен К. Симоновым. Прочитал всего Симонова, а некоторые его произведения – даже по нескольку раз. И поэт Вячеслав Викторович из симоновской повести – это художественная правда о Луговском. Кстати, у Симонова есть и воспоминания непосредственно о – замечательный ёмкий очерк, письма, строки автобиографии.
Кстати, именно в нынешнем году исполняется 35 лет замечательному фильму Алексея Германа, снятому по этой книге. Именно с фильма «Двадцать дней без войны» и началось знакомство зрителя с творчеством А. Германа. (Подробности – не здесь: у Германа и раньше снимались и появлялись в прокате фильмы, но Герман «начался» именно с этого фильма). И здесь – один из примеров того, как вокруг талантливого имени «конденсируется», развивается мысль, Вот начал с имени Луговского, а невольно уже такие имена появляются. имонов, А. Герман – и каждое имя появляется не потому, что повторял, продолжал – а потому что это – равновеликие звезды: каждый из них создал значительные и самостоятельные произведения.
Вернемся к Луговскому. Только маленький отрывок из повести Симонова (практически – о Луговском):
«Нет, Вячеслав не был похож на человека, струсившего на войне, но счастливого тем, что спасся от нее. Он был не просто несчастен. Он был болен своим несчастьем. И те издевки над ним, которые слышал Лопатин в Москве, при всем своем внешнем правдоподобии были несправедливы. Предполагалось, что спасшись от войны, он сделал именно то, чего хотел. А он, спасшись от войны, сделал то, чего не хотел делать. И в этом состояло его несчастье.
Да, да, да! Все против него! Он всю жизнь писал стихи о мужестве, и читал их своим медным, мужественным голосом, и при случае давал понять, что участвовал и в гражданской войне, и в боях с басмачами. Он постоянно ездил по пограничным заставам и считался старым другом пограничников, и его кабинет был до потолка завешен оружием. И тридцать девятом году, после того, как почти бескровно освободили Западную Украину и Западную Белоруссию, вернулся в Москву весь в ремнях, и выглядел в форме как само мужество, и заставил всех верить, что, случись большая война – уж кто-кто, а он на нее – первым!
И вдруг, когда она случилась, еще не доехав до нее, после первой большой бомбежки вернулся с дороги в Москву и лег в больницу, а еще через месяц оказался безвыездно здесь, в Ташкенте.
Было не с ним одним; было и с другими такими же сорокалетними, как он. И на фронт не ездили, а просто эвакуировались, уехали. Приняли близко, некоторые даже слишком близко, к сердцу советы сберечь себя для литературы и получили разные брони. Но другим как-то забыли это, спустили – кому раньше, кому позже. А ему – нет, не забыли! Слишком уж не сходилось то, чего от него ждали, с тем, что вышло…
«Но ведь и он сам тоже, наверное, ждал от себя другого, чем вышло? И не может этого ни забыть, ни простить себе, – думал Лопатин, глядя на молча сидевшего Вячеслава Викторовича. – Иначе о чем говорить и зачем говорить?»
– Можешь мне не верить, – наконец оторвав руки от лица и положив их перед собой на стол, сказал Вячеслав Викторович, – но я правда заболел тогда. Страшно, глупо, может быть, для кого-то неправдоподобно, но заболел. Когда наш эшелон там, не доезжая Минска, разнесло в щепы и я вылез из-под откоса, среди стонов, среди кусков людского мяса, только что бывших людьми, я понял, что не смогу сесть на другой поезд и ехать еще раз через все это – туда. Меня рвало раз за разом, до желчи, до пустоты, и я не мог преодолеть себя. Я вернулся в Москву с этой трясучкой, которая и до сих пор не прошла. И врачи мне сказали, что я болен, что у меня после шокового потрясения… – Он употребил латинское название болезни, которое Лопатин где-то слышал. – Я не просил; они сами, видя мое состояние, отправили меня на комиссию и демобилизовали.
«Не был бы ты известный писатель, на комиссию, может, и послали б, а демобилизовали бы вряд ли! Отправили бы на первое время в тыловые части, с ограниченной годностью», – жестоко подумал Лопатин, не из неприязни к Вячеславу, а просто так, для точности. В таких вещах он любил точность.
И Вячеслав Викторович словно угадал его мысли:
– Не думай, я понимаю, что с кем-то другим могли бы и по-другому. Но со мной так. И наверно, правильно. Ты можешь сказать, что еще не поздно, что я могу попроситься и мне разрешат поехать в какую-нибудь армейскую газету. Наверно. Но я не могу. И не потому, что цепляюсь за жизнь. Не цепляюсь. Совершенно не хочу жить. Но боюсь самого себя. Боюсь во второй раз того же позора. Я не могу перешагнуть не через страх смерти, а через ужас этой боязни за самого себя. Что ты молчишь, как проклятый? Что я еще должен тебе сказать, чтобы ты сам наконец заговорил?!
Он выкрикнул это с такой жаждой, чтобы его кто-то оправдал, нашел для него слова утешения, что Лопатину стало не по себе от сознания, что у него нет за душой таких слов.
– Тебе надо поменьше вспоминать обо всем этом, – сказал Лопатин, – и побольше работать. Раз не можешь преодолеть себя, делай то, что можешь. Другого выхода нет. Я, во всяком случае, не вижу.
– Я работаю, – сказал Вячеслав Викторович. Он ждал чего-то другого, а не этих простых слов. – Я работаю, – повторил он. – Сижу здесь и пишу стихи о войне. Пишу дрянь. И сам понимаю, что дрянь, потому что не могу, сидя здесь, писать о войне не дрянь.
«Ну так пойди служить, коли пишешь дрянь», – чуть было не сказал Лопатин.
– Не пишется о войне – пиши о другом.
– Я пишу. Почти каждую ночь пишу о другом. Пишу книгу про собственную свою жизнь, никому сейчас не нужную.
Так и осталось непонятным, про что сказал «никому не нужную» – про эту книгу или про свою жизнь?».
Время, о котором здесь написано, в энциклопедических справках о Луговском промелькивает или кратким выражением «затянувшийся творческий кризис», или вообще обходится молчанием, как в Большой советской энциклопедии. Кризис был страшный. А книга («никому не нужная». Или – про «никому ненужную» жизнь?) – «Середина века» - родилась. И она – потрясающая!
