Денис Тоом
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ОТРЫВКИ
КАЛИНИНСКИЙ ПРОСПЕКТ
Я родился на Калининском проспекте. Была метель, мчались
женщины в сиреневых шубах. У входа в молочный магазин в клубах
пара грелись люди с покупками. Из салона красоты выезжали на
эскалаторе одинаковые красавицы. Мой рёв, умноженный
репродукторами, заглушил движение.
Шкаф со стеклянной посудой приближался и удалялся в скарлатине.
Дядя подарил мне на день рождения камешек и сказал, чтобы я
лизнул его, когда он уйдёт. Это был кристалл соли.
Я один в пустой квартире с сизыми стенами, за стенами, как ручеёк,
журчат невнятно голоса. Я непрерывно слушаю пластинки. Барон
Мюнхаузен, уже весь исцарапанный, снова и снова вынимает изо рта
трубку и рассказывает, рассказывает, рассказывает... На шкафу
коробка с вертолётом, который мне подарят только на день рождения.
Я томлюсь один, раскладываю лассо в передней у входной двери для
папы, который должен прийти с работы. Папа в квадратных очках и с чемоданчиком. Он математик. Однажды папа склеил мне из бумаги
цилиндр, я бежал за ним по коридору нашей квартиры и вдруг увидел
человека с розовым шаром вместо головы и в белом цилиндре.
Я остолбенел, но в то же мгновение он отодвинул воздушный шарик
в цилиндре, которым закрыл лицо.
Я помню, весь в слезах после какого-то наказания уверенный, что
после всего, что произошло, никогда, никогда я уже не прощу
родителей, всё не может уже быть попрежнему.
Детский сад. Дети гурьбой навалились и запихнули меня в детский
домик, в центре которого зловеще покоилась куча говна.
Пластмассовый танк едет через пятна солнца и тени, чирикают
воробьи.
Каменные книги Калининского. Наш балкон выходит на их задворки.
Мы с «Бабой», прабабкой, пускаем с него в ущелье солнечные
зайчики. Внутри стеклянной вертикальной трубы по лестнице вверх
и вниз ходят девушки в кокошниках. За нашим домом уходит под
землю тоннель, который ведёт куда-то в недра Калининского, в его ад.
Я рассматриваю «Ад» с иллюстрациями Доре. Я понимаю, что раб
должен быть голый. Я голый стою на коленях и складываю руки в
мольбе какому-то господину.
Иногда меня забирали в квартиру прадеда на улице Щукина. Большая
писательская квартира, раскинувшаяся на два крыла по бокам
коридора. Из двух приделов сонно перезвякиваются спаренные
телефоны.
Из-за метели ничего не видно кроме огонька стеклянного автомата,
в котором можно железной рукой вытаскивать игрушки. Женщине
в окошке даёшь монету и вытягиваешь кого-нибудь из зверей,
которых ей подарили в детстве.
Вечером в офисах домов-книг все окна огаснут и только одно окно
горит с окаменевшей, не успевшей выбежать до полуночи уборщицей.
* * *
На даче до школы у меня была подруга – Маша Червинская. Она
делала пирожки из кусочков асфальта с листиками наверху. Одно
лето я ходил к ней в гости и каждый день выносил какую-то деталь
от её железной дороги: паровозик, стрелку. Потом, когда всё это
раскрылось и я был отлучён от их дома, к нам пришёл её папа, Шура,
отвёл меня в сторону под ёлки на нашем участке и сказал, чтобы я не
брал в голову.
В пристройке для угля к сараю я целовал белые туфельки на её ногах
и говорил, что её обожаю, она говорила, что не надо, они же грязные.
Нам тогда лет по пять. Нас и в школу потом отдали в один класс, но в
школе я её не замечал, а она превратилась в девушку с синяками под
глазами, падающую в искусственные обмороки.
* * *
За забором живёт обожаемый друг, когда его привозят с юга, и мы
издалека ещё видим друг друга через забор, мы с ультразвуковым
визгом несёмся друг к другу, расставив руки и обнимаемся. Он же
становится ненавистным врагом, ворующим грибы с нашего участка,
и когда я за ним гонюсь, он пролезает в такую дырку в заборе, в
которую я пролезть не могу. Я прихожу к нему на веранду меняться.
Там полно всяких игрушек из ГДР; когда я его спрашиваю, что он
хочет за ту или другую, он с противной одинаковой интонацией на всё
отвечает: «эта вещь бес-цен-на». Потом мы через забор меняемся: я
ему лук со стрелами, а он мне взамен ещё что-то, и он выхватывает у
меня лук, а своё мне не отдаёт. Во время ночной грозы мы лежим на
чердаке домика, куда мы натаскали сена. Мы лежим и боимся.
* * *
Я помогаю крысе вылезти из помойной ямы, опускаю ей шест, она со
страшной проворностью прыгает на него, пока он ещё не дошёл до
низу, и карабкается. И потом гремят кусты в огороде, там где она
убегает.
* * *
Привилегированная дипломатическая школа. Один мальчик приходит
в школу в золотых сапожках. Когда играем в футбол, мяч иногда
улетает на территорию дома американского посла.
* * *
Тут волшебная лампа, освещающая детство, гаснет и уже при
дежурном освещении Саша Назаров выводит меня на сцену Театра на
Таганке, куда меня после школы устроили монтировщиком. Она мне
кажется огромной. На ней монтируют декорацию к спектаклю
«На дне» из строительных лесов. Леса уходят высоко вверх, где-то
наверху идёт сварка. Ко мне подходит Иришка, осветитель, и
спрашивает: «А вы у нас будете работать? А рубль у вас нельзя
одолжить?» Я проработал сезон, меня прозвали «вредителем» -- я
отвязал мостик, по которому монтировщики несли шкаф. Уже весной
на крыше театра мы купались в струях охлаждения больших
вентиляторов, я простудился. А вечером в последний день моей
работы мы монтировали Мизантропа. Большие пятиметровые зеркала
из плёнки. Я сидел наверху зеркал и уже плохо себя чувствовал и
бросал кое-как вниз хомуты с болтами, они подпрыгивали и рвали
зеркала. И потом, в первое время болезни, у меня был зеркальный
бред. Зеркальная рвущаяся плёнка.
* * *
За последние двадцать лет ничего не хочется вспоминать, поменял
несколько обречённых музе банкротства фирм.
2004
