Вар 1. Текст Мамина-Сибиряка
(1)...Его звали Костей. (2) Я не помню, чтобы этот мой первый друг хотя бы когда-нибудь рассердился, – он вечно был весел и всегда улыбался. (3) Милый Костя! (4) Его давно нет на свете, и я вспоминаю о нём с особенной любовью, как о родном и таком близком человеке, которого не можешь отделить от самого себя.
(5) В детской дружбе заложена какая-то таинственная сила, которая проходит через всю остальную жизнь. (6) Те, кого мы любили в детстве, служат точно путеводными маяками для остального жизненного пути. (7) Моя встреча с Костей окрасила не только мое детство, но и юность дорогими впечатлениями и первым дорогим опытом. (8) С ним вместе мы начали самостоятельную жизнь… (9) Вместе с Костей же явилась и новая книга.
(10) – У меня отец всё романы читает, – рассказывал Костя, коверкая ударение. – (11) И чем страшнее, тем лучше для него. (12) Хочешь, почитаем вместе? (13) Есть «Черный ящик», «Таинственный монах», «Шапка юродивого, или Трилиственник».
(14) Я, конечно, согласился с величайшим удовольствием.
(15) Отец Кости имел привычку перечитывать свои любимые "романы" по нескольку раз, и книги имели очень подержанный вид, а некоторые листы были точно изжеваны теленком...
(16) – Люблю почитать романы, – говорил отец Кости. – (17) Только я по-своему читаю... (18) Меня, брат, никакой сочинитель не проведет. (19) Я сперва прочитаю конец романа, если все благополучно кончилось, ну, тогда я уж с начала за него примусь. (20) Учен я довольно... (21) Прежде, бывало, читаешь-читаешь, а до конца дочитал, – глядь, либо кого убили, либо кто умер. (22) Нет, покорно благодарю!.. (23) Я и без сочинителя знаю отлично, что все мы помрем. (24) Мало ли горя кругом, а тут ещё в книге его вычитывай...
(25) Его звали Романом Родионычем. (26) Это был человек маленького роста, с большой кудрявой головой. (27) Он тоже вечно улыбался, как и Костя, – это была фамильная черта. (28) Роман Родионыч был заводским служащим и занимал должность запасчика, то есть заведовал амбарами с хлебом, овсом и разными другими материалами, как сальные свечи, веревки, кожи и проч. (29) Наш завод хотя и был небольшой, но служащих было достаточно. (30) Они все были из крепостных и образование получили в заводской школе. (31) Дальнейшее образование шло «своим умом» и почерпалось главным образом из случайно попадавшихся под руки книг.
(32) Мы сейчас слишком привыкли к книге, чтобы хотя приблизительно оценить ту громадную силу, которую она представляет. (33) Важнее всего то, что эта сила, в форме странствующей книги в коробке офени, сама приходила уже в то далекое время к читателю и, мало того, приводила за собой другие книги... (34) Я сравнил бы эти странствующие книги с перелётными птицами, которые приносят с собой духовную весну. (35) Можно подумать, что какая-то невидимая рука какого-то невидимого гения разносила эти книги по необъятному простору Руси, неустанно сея «разумное, доброе, вечное». (36) Да, сейчас легко устроить домашнюю библиотеку из лучших авторов, особенно благодаря иллюстрированным изданиям; но книга пробивала себе дорогу в самую глухую пору, в доброе старое время ассигнаций, сальных свечей и всякого движения родным «гужом". (37) Здесь нельзя не помянуть добрым словом старинного офеню-книгоношу, который, как вода, проникал в каждую скважину. (38) Для нас, детей, его появление в доме являлось настоящим праздником. (39) Он же руководил и выбором книг и давал, в случае нужды, необходимые объяснения.
(40) Один из таких офеней лично мне невольно доставил большое огорчение. (41) Как все дети, я очень любил рисовать, а у него в коробе среди других сокровищ оказался атлас для самообучения рисованию. (42) Вся беда была в том, что он стоил целых два рубля, – сумма, по тогдашнему счету и по нашему бюджету, громадная…
(43)– Нет, не могу, – заявил отец. – (44) Если рубль, то еще можно, а двух рублей нет.
(45) Я отлично понимал, что значит слово «нет», и не настаивал. (46) Так атлас и ушёл в коробе офени к другому, более счастливому покупателю, а мне его жаль даже сейчас. (47) Уж очень хотелось учиться рисовать, а учиться было не по чему.
(По Д. Мамину-Сибиряку*)
*Д. Мамин-Сибиряк (1852 – 1912) – русский прозаик и драматург.
Сочинение
Первый друг. Первая книга. Наверное, каждый из нас в своей жизни не раз будет вспоминать этих первых своих друзей. Ведь в «детской дружбе заложена какая-то таинственная сила, которая проходит через всю остальную жизнь».
Об этой силе, проходящей через всю жизнь, и говорит Мамин-Сибиряк в своём тексте. Необыкновенной этой силой обладает книга. Именно из книги, вспоминает писатель, почерпалось образование окружавших его людей, заводских служащих. Первые книги в его собственной жизни появились с первым другом Костей, а потом приходили со странствующими офенями-книгоношами. Эти «странствующие книги в коробке офени» русский писатель сравнивает с перелётными птицами, «которые приносят с собой духовную весну». Он рассказывает, что книги эти по Руси разносила «невидимая рука какого-то невидимого гения», чтобы сеяли они по стране «разумное, доброе, вечное».
Я согласен с размышлениями Мамина-Сибиряка о роли книги в судьбе человека, в жизни ребёнка. Из книг мы черпаем представление о добре и зле, о вечном и сиюминутном. Книги рассказывают нам о жизни наших предков, истории нашей Родины и увлекают наши помыслы в будущее. Книги раскрывают нам тайны природы и жизни человека. Но если Мамин-Сибиряк вспоминает, как книге приходилось пробивать себе дорогу «в доброе старое время ассигнаций, сальных свечей и всякого движения родным «гужом", то в наше время книге приходится пробиваться сквозь социальные сети Интернета, компьютерные игры, сериалы и передачи типа «Поле чудес». Так что становится немного жаль, что нет в наше время офень-книгонош, которые «как вода, проникали в каждую скважину», немного жаль, что появление в доме новой книги теперь уже не праздник.
Хотя ещё не так давно книгам очень радовались. Моя мама рассказывала, как в её юности стали появляться в магазинах книги Анны Ахматовой, Михаила Булгакова, Бориса Пастернака, и как они с подругой все деньги тратили на покупку этих книг, так что у них не хватало пятачков на проезд в метро, и их пропускали даром. А ещё раньше эти книги перепечатывались тайком на домашних пишущих машинках и распространялись среди знакомых.
А сколько примеров влияния книги на человека в русской литературе! Например, герой трилогии М. Горького, пристрастившийся к чтению, считал книги своими университетами. Или юный герой Ф. Искандера, которого до глубины души поразил роман «Анна Каренина», и мальчик сравнивал его с бездонным морем или с домом, в котором хочется жить.
Наверное, у каждого человека в жизни должна произойти встреча с книгой, которая потрясёт его до глубины души.
Вар 2. скандера.
(1) В тринадцать лет я впервые прочел "Анну Каренину". (2) Война подкатила к самому Туапсе. (3) Сухуми несколько раз небрежно бомбили, и мы с мамой и сестрой переехали в деревню Атары, где жила мамина сестра. (4) Мы наняли комнату у одной соломенной вдовушки, нам выделили землю под огород, где мы выращивали тыквы, дыни, помидоры и другие не менее изумительные по тем временам овощи. (5) В этом доме я случайно обнаружил книгу Толстого и прочел ее, сидя под лавровишней в зеленом дворике.
(6) Разумеется, навряд ли я тогда понимал многие особенности этого романа, но главное понял. (7) Это видно из того, что я был
потрясен так, как никогда не бывал ни до, ни после чтения этой книги. (8) Дня три я ходил как пьяный и мычал какой-то дикарский реквием по поводу смерти героини. (9) И без того не склонный усердствовать лопатой и мотыгой, в эти дни я даже не откликался, когда мама и сестра звали меня на огород. (10) Опалывать глупые тыквы, когда мир вместе с Анной Карениной раздавлен под колесами паровоза?! (11) Я шагал по селу, и траурный шлейф реквиема развевался за моей спиной. (12) К сожалению, этот шедевр погиб навсегда по причине моей музыкальной безграмотности, а также отсутствия музыкальной памяти. (13) Впрочем, возможно, я его вспомню, когда начну впадать в детство, из которого никак не могу до сих пор выпасть.
(14) Вспоминаю впечатления, которые я вынес от того первого знакомства с "Анной Карениной". (15) Было жаркое лето, и я скучал по морю. (16) Мелкие деревенские ручьи, где невозможно было всплыть, не утоляли мою тоску. (17) И вот, может быть, поэтому во время чтения я испытывал приятное чувство, как будто плыву по морю. (18) Впервые я читал книгу, под которой не мог нащупать дна. (19) Каким-то образом возникло ощущение моря. (20) Незнакомые сцены усадебной жизни воспринимались как родные. (21) Хотелось к ним. (22) Хотелось посмотреть, как аппетитно косит Левин, побывать с ним на охоте, поиграть с его умной собакой, посидеть с женщинами, которые варят варенье, и дождаться своей доли пенок. (23) Это был роман-дом, где хочется жить, но я еще этого не понимал. (24) Читаешь "Войну и мир", и мгновениями кажется, что автор стыдится непомерности своих сил, то и дело сдерживает себя, роман развивается в могучем, спокойном ритме движения земного шара. (25) Полный лад с собственной совестью, семьей, народом. (26) И это счастье передается читателю. (27) И что нам каторжные черновики! (28) Тургенев в одном письме раздраженно полемизирует с методом Толстого. (29) Он говорит: Толстой описывает, как блестели сапоги Наполеона, и читателю
кажется, что Толстой все знает о Наполеоне. (30) На самом деле он ни черта о нем не знает. (31) Наполеон -- мировоззренческий враг Толстого. (32) По Толстому, обновить человечество можно, только если человек, сам себя воспитывая, освободит себя изнутри. (33) Именно этим Толстой и занимался всю жизнь. (34) По Толстому, только так можно было и нужно было завоевывать человечество.
(35) И Толстой, как новый Кутузов, изгоняет Наполеона из области духа. (36) Поэтому, по Толстому, Наполеон -- это огромный солдафон и судить о нем незачем выше сапога. (37) Пускать в ход собственный могучий психологический аппарат даже для
отрицательной характеристики Наполеона Толстой не намерен. (38) Он боится этим самым его перетончить. (39) По Толстому, сложность зла есть надуманная сложность. (40) В Наполеоне Толстого никакого обаяния. (41) Словно предчувствуя трагические
события двадцатого века, он пытается удержать человека от увлечения сильной личностью, от еще более кровавых триумфаторов.
(По Фазилю Искандеру*)
*Фазиль Искандер (р. 1929) – русский писатель.
Сочинение
Чем можно потрясти тринадцатилетнего мальчика? Новым телефоном, планшетом, компьютерной игрой? Фазиль Искандер вспоминает о том, как его в этом возрасте потряс роман «Анна Каренина», и поднимает проблему влияния хорошей книги на становление личности ребёнка.
Вспоминая впечатления, которые мальчик вынес из первого знакомства с «Анной Карениной», писатель сравнивает этот роман с бездонным морем. Он вспоминает, как ему, мальчишке военных лет, были близки «незнакомые сцены усадебной жизни», насколько они по-родному им воспринимались: «это был роман-дом, где хочется жить». Искандер говорит о своих ощущениях от произведений : «мгновениями кажется, что автор стыдится непомерности своих сил… Полный лад с собственной совестью, семьей, народом. И это счастье передается читателю». Вот этим счастьем и был напоён тринадцатилетний мальчик. Став же взрослым человеком, писатель рассуждает о мировоззренческих принципах Толстого, которые не позволили писателю пустить в ход свой «могучий психологический аппарат даже для отрицательной характеристики Наполеона», и поэтому он считает, что незачем судить о Наполеоне выше его сапога. Это размышления уже не мальчика военных лет, а взрослого человека, жившего в эпоху сталинского режима, в эпоху более кровавого триумфатора, чем Наполеон.
Нельзя не согласиться с Ф. Искандером в том, что в тирании, репрессиях, подавлении всяческих свобод нет «никакого обаяния». В этом можно убедиться, читая «Колымские рассказы» Шаламова, роман Рыбакова «Дети Арбата», «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына.
А личность Толстого, его произведения всё также близки новым и новым поколениям. Всё также мир волнует история Анны Карениной. Иначе как можно объяснить многочисленные экранизации этого романа в мировом кинематографе, в том числе новую экранизацию С. Соловьёва, совсем недавно показанного на Первом канале?
Вариант 3. Текст
(1) Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. (2) О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. (3) Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. (4) Вскоре после вечера Анны вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. (5) Гвардия уже вышла из Петербурга 10-го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
(6) У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. (7) С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. (8) Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
(9) Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. (10) Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. (11) Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. (12) Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. (13) Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
(14) «Очень, очень вам благодарен, ma chère или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сhèrе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. (15) Смотрите же, приезжайте обедать. (16) Вы меня обидите, mon cher. (17) Душевно прошу вас от всего семейства, ma chère». (18) Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково-крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. (19) Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной. (20) Придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать.
(21) Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, — говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. — Главное — сервировка. То-то…» (22) И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
(По Л. Толстому*)
*Лев Николаевич Толстой (1828–1910) – великий русский писатель.
Сочинение
Кто не знает, что Москва всегда считалась хлебосольной, гостеприимной столицей, не в пример чопорному Петербургу.
Вот и в отрывке из романа «Война и мир» показан один из таких, всей Москве известных, хлебосольных дворянских домов – дом графов Ростовых на Поварской. Глава семейства утром в день именин супруги и дочери принимает гостей с поздравлениями и приглашает их на праздничный обед. Толстой с удовольствием описывает добрейшего графа, «любящего и умеющего пожить». Автору явно симпатична та задушевность, с какой хозяин приглашает всех на обед, то одинаковое выражение «на полном веселом и чисто выбритом лице», одинаково-крепкое пожатие руки и повторяемые короткие поклоны, которые граф адресует «всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям». Даже его очень дурной, но самоуверенный французский, похоже, не раздражает графа Толстого, ведь недостатки Ростова затмевает его доброта и радушие.
Мне тоже приятны все члены семьи Ростовых. Приятна та атмосфера любви, доброты, взаимопонимания, которая всегда царит в их доме. Но сегодня сложно согласиться с образом жизни этих людей. Каков круг жизненных интересов графа? Устраивание балов, именин, званых обедов? Ведь мы помним, что в этом романе именно ему, графу Ростову, было поручено устроить вечер в честь героя Аустерлица, князя Багратиона, приехавшего в Москву с арены боевых действий. Вот так и проходит жизнь в раутах, обедах, заботах и хлопотах о серебре, фарфоре и камчатных скатертях в уверенности, что «главное – сервировка»!
Да, лучшие из представителей русской аристократии, любимые герои Льва Николаевича – Андрей Болконский, Пьер Безухов, Наташа Ростова, княжна Марья – не довольствовались этой жизнью. Они искал высокой цели, ошибались, мучились своими ошибками, и снова искали, куда приложить свои силы, ум, великодушие, знания, свою любовь. Но сам этот класс был обречён, и мы знаем это из нашей истории и великой русской литературы.
Героиня рассказа И. Бунина «Чистый понедельник», не довольствуясь жизнью, наполненной концертами, выставками, театральными капустниками и ресторанами, уходит в монастырь. В монастырь, основанный и опекаемый великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, которая позже примет мученическую смерть от рук большевиков.
Смерти, ссылкам, эмиграции подвергнуться многие, многие хлебосольные дворянские семьи России.
Вар 4. аспутина
(1)Уезжая ранним утром домой я дал себе слово, что вечером обязательно вернусь на работу. (2)И все шло хорошо до того момента, когда я, покончив с суетой, забежал на исходе дня в детский сад за дочерью. (3)Дочь мне очень обрадовалась. (4)Она спускалась по лестнице и, увидев меня, вся встрепенулась, обмерла, вцепившись ручонкой в поручень, но то была моя дочь: она не рванулась ко мне, не заторопилась, а, быстро овладев собой, с нарочитой сдержанностью и неторопливостью подошла и нехотя дала себя обнять. (5)В ней выказывался характер, но я-то видел сквозь этот врожденный, но не затвердевший еще характер, каких усилий стоит ей сдерживаться и не кинуться мне на шею.
(6)— Приехал? — по-взрослому спросила она и, часто взглядывая на меня, стала торопливо одеваться.
(7)До дому было слишком близко, чтобы прогуляться, и мы мимо дома прошли на набережную. (8)Погода для конца сентября стояла совсем летняя, теплая. (9)В ту пору и на улицах было хорошо, а здесь, на набережной возле реки, тем более: тревожная и умиротворяющая власть вечного движения воды, тихие голоса, теплая, так располагающая к согласию, осиянность вечереющего дня.
(10)Мы гуляли, наверное, с час, и дочь против обыкновения почти не вынимала своей ручонки из моей руки, выдергивая ее лишь для того, чтобы показать что-то или изобразить, когда без рук не обойтись, и тут же всовывала обратно. (11)Я не мог не оценить этого: значит, и верно соскучилась.
(12)Дочь расщебеталась, разговорилась, рассказывая о садике. (13)Мне между тем подступало время собираться, и я сказал дочери, что нам пора домой.
(14)— Нет, давай еще погуляем...
(15)— Пора,— повторил я.(16)— Мне сегодня уезжать обратно.
(17)Ее ручонка дрогнула в моей руке. (18)Дочь не сказала, а пропела:
— А ты не уезжай сегодня.(19)— И добавила как окончательно решенное: — Вот.
(20)Тут бы мне и дрогнуть: это была не просто просьба, каких у детей на каждом шагу,— нет, это была мольба, высказанная сдержанно, с достоинством, но всем существом, осторожно искавшим своего законного на меня права, не знающего и не желающего знать принятых в жизни правил. (21)Вздохнув, я вспомнил данное себе утром слово и уперся:
— Понимаешь, надо. (22)Не могу.
(23)Дочь послушно дала повернуть себя к дому, перевести через улицу и вырвалась, убежала вперед. (24)Она не дождалась меня и у подъезда, как всегда в таких случаях бывало; когда я поднялся в квартиру, она уже занималась чем-то в своем углу. (25)Я стал собирать рюкзак, то и дело подходя к дочери, заговаривая с ней; она замкнулась и отвечала натянуто. (26)Всё — больше она уже не была со мной, она ушла в себя, и чем больше пытался бы я приблизиться к ней, тем дальше бы она отстранялась. (27)Жена, догадываясь, что произошло, предложила самое в этом случае разумное:
— Можно первым утренним уехать. (28)К девяти часам там.
(29)— Нет, не можно.(30)— Я разозлился оттого, что это действительно было разумно.
(31)У меня оставалась еще надежда на прощание. (32)Так уж принято среди нас: что бы ни было, а при прощании, даже самом обыденном и неопасном, будь добр оставить все обиды, правые и неправые, за спиной и проститься с необремененной душой. (33)Я собрался и подозвал дочь.
(34)— До свидания.
(35)— До свидания,— отводя глаза, сказала она как-то безразлично и ловко, голосом, который ей рано было иметь.
(36)Будто нарочно, сразу подошел трамвай, и я приехал на станцию за двадцать минут до автобуса. (37)А ведь мог бы эти двадцать минут погулять с дочерью, их бы, наверное, хватило, чтобы она не заметила спешки и ничего бы между нами не случилось.
(По В. Распутину*)
*Валентин Григорьевич Распутин (род. в 1937 г.) – русский писатель.
Сочинение
Отцы и дети… Как много сказано на эту тему в мировой литературе и кинематографе и как много ещё будет сказано. Вот и , обращаясь к этой вечной проблеме, описывает небольшой эпизод из жизни отца и совсем ещё маленькой девочки.
Отец, вернувшись из долгой командировки лишь на день, зашёл за дочкой в садик и они вдвоём больше часа гуляли по набережной. Распутин с отеческой нежностью наблюдает за эмоциями девочки по отношению к своему отцу. За тем, как она при встрече «вся встрепенулась, обмерла», но «не рванулась, не заторопилась, а, быстро овладев собой, с нарочитой сдержанностью и неторопливостью подошла и нехотя дала себя обнять». За тем, как во время прогулки она «против обыкновения почти не вынимала своей ручонки» из руки отца, « выдергивая ее лишь для того, чтобы показать что-то или изобразить, когда без рук не обойтись, и тут же всовывала обратно». За тем, как «ее ручонка дрогнула» при известии о том, что отцу сегодня же надо возвращаться назад, на работу. Но на мольбу дочери не уезжать, отец, вспомнив данное им слово, «упирается» и настаивает на своём решении. Дальше наблюдения за девочкой совсем не радостны: «она замкнулась и отвечала натянуто» и слова прощания произнесла,
отводя глаза, «как-то безразлично и ловко, голосом, который ей рано было иметь». Отрывок заканчивается горьким сожалением героя о тех двадцати минутах, которые он провёл на станции в ожидании автобуса. «А ведь мог бы эти двадцать минут погулять с дочерью, их бы, наверное, хватило, чтобы она не заметила спешки и ничего бы между нами не случилось».
Конечно, в жизни каждой семьи случаются неизбежные недомолвки, минуты непонимания друг другом, отчуждённости и даже конфликты. Родители не всегда находят время и силы для общения со своими детьми. Дети вырастают и, в свою очередь, не находят в себе душевной чуткости по отношению к родителям. Поэтому надо ценить каждую, даже, на первый взгляд, незначительную прогулку, беседу, какое-то общее семейное дело.
В нашей семье, несмотря на занятость каждого из нас, сложилась традиция каждый вечер делиться впечатлениями прошедшего дня. По воскресеньям мы вместе ходим на службу в храм. В погожие дни любим ездить далеко в окрестные поля и рощицы на велосипедах, а летом путешествовать.
А за историей освещения проблемы отцов и детей в русской классической литературе мы с мамой следим, вместе читая летом такие произведения как «Отцы и дети» , «Детство. Отрочество. Юность» , «Детство. В люди. Мои университеты» М. Горького.
«Счастлив тот, кто счастлив у себя дома», - сказал , и я уверен, что это счастье нужно беречь всю свою жизнь.
Вар 5. Текст .
(1) Уходил Оська на войну в конце октября из опустевшей Москвы.
(2) Его уже дважды требовали с вещами на призывной пункт, но почему-то отпускали домой. (3) И вот стало точно известно: Оську и его товарищей по выпуску отправляют на восток в трехмесячное пехотное училище.(4) Он пришел проститься с моими домашними, потом мы поехали к нему на Мархлевского.(5) Я знал, что он ждет девушку, пепельноволосую Аню, и хотел попрощаться у подъезда, но Оська настоял, чтобы я поднялся.
(6) Когда мы провожали Павлика на действительную, он разделил между нами свои скромные богатства. (7) Павлика не баловали дома и растили по-спартански. (8) Правда, в восьмом классе ему сшили бостоновый костюм «на выход», и Павлик проносил его до армии, время от времени выпуская рукава и брюки, благо запас был велик. (9) Но у него имелся дядя, выдающийся химик, и однажды этого дядю послали на международную научную конференцию за кордон, что в ту пору случалось нечасто. (10) В пожилом, нелюдимом, обсыпанном перхотью, запущенном холостяке, по уши закопавшемся в свою науку, таилась душа пижона. (11) По окончании конференции он потратил оставшиеся деньги на приобретение жемчужно-серых гетр — тогдашний крик моды, смуглой шелковой рубашки, двух свитеров, роскошного галстука и темных очков, почти не встречавшихся в Москве. (12) Но, вернувшись домой, он понял, что наряжаться ему некуда, поскольку ни в театр, ни в гости, ни на балы он не ходил, а таскать на работу столь ослепительные вещи стыдно, да и непрактично: прожжешь химикатами, и тогда он вспомнил о юноше-племяннике, и на скромного Павлика пролился золотой дождь.
(13) Ко времени его ухода в армию вещи малость пообносились, утратили лоск, но все же мы с Оськой были потрясены до глубины души, когда Павлик царственным жестом передал нам свои сокровища. (14) От костюма пришлось отказаться — по крайней ветхости, остальное мы поделили: Оська забрал дымчатые очки, я сразу напялил гетры. (15) Оська взял галстук с искрой, я — рубашку, каждому досталось по свитеру.
(16) Теперь Оське ужасно хотелось повторить мужественный обряд прощания, когда без соплей и пустых слов товарищу отдается все, чем владеешь на этом свете. (17) Но сделать это Оське оказалось куда сложнее, нежели Павлику: фотоаппарат он подарил герою фотосерии «Московский дождь», библиотеку вывезла мать, а картины — отец. (18) Оставались предметы домашнего обихода, и Оська совал мне рефлектор, электрический утюг, кофемолку, рожок для надевания туфель, пилу-ножовку и две банки горчицы; от испорченной швейной машинки я отказался — не донести было всю эту тяжесть; еще Оська навязал мне лыжные ботинки и траченную молью шапку-финку, суконную, с барашковым мехом.
(19) Может показаться странной и недостойной эта барахольная возня перед разлукой, скорее всего навечной, ничтожное копанье в шмотье посреди такой войны. (20) Неужели не было о чем поговорить, неужели не было друг для друга серьезных и высоких слов? (21) Все было, да не выговаривалось вслух. (22) Нас растили на жестком ветру и приучили не размазывать по столу масляную кашу слов. (23) А говорить можно и простыми, грубыми предметами, которые «пригодятся». (24) «Держи!..» — а за этим: меня не будет, а ты носи мою шапку и ботинки и обогревайся рефлектором, когда холодно... (25) «Бери кофемолку, не ломайся!» — это значит: а хорошая у нас была дружба!.. (26) «Давай, черт с тобой!» — а внутри: друг мой милый, друг золотой, неужели это правда, и ничего больше не будет?.. (27) «На дуршлаг!» — но ведь было, было, и этого у нас не отнимешь. (28) Это навсегда с нами. Значит, есть в мире и останется в нем...
(По Ю. Нагибину*)
*Ю́рий Ма́ркович Наги́бин (1920 - 1994) — русский писатель-прозаик, журналист и сценарист.
Сочинение.
«Уходил Оська на войну…» Что чувствовали молодые люди, вчерашние мальчишки, провожая на войну лучших своих друзей? Что чувствовали те, кто уходил, может быть, навечно?
Такой вопрос задаёт в своём тексте , чья юность пришлась на военные годы. Он рассказывает, как его друг Павлик, первым из них уходя в армию, разделил между остающимися «свои скромные богатства». Этот «мужественный обряд прощания» чуть позже повторяет и Оська перед отправкой в трёхмесячное пехотное училище. Описывая этот «обряд», Нагибин объясняет нам, сегодняшним читателям, его потаённое значение. В этом обряде, говорит он, не «барахольная возня перед разлукой», не «ничтожное копанье в шмотье посреди такой войны», а внутренний, очень задушевный разговор «простыми, грубыми предметами, которые «пригодятся». И за простыми, грубыми словами прочитывается такая душевная чуткость, такое трепетное отношение друг к другу: «Меня не будет, а ты носи мою шапку и ботинки и обогревайся рефлектором, когда холодно»; «А хорошая у нас была дружба!..»; «Друг мой милый, друг золотой, неужели это правда, и ничего больше не будет?..» И не размазанная «по столу каша слов», а таким вот образом проявленные дружеские чувства и делали бессмертными этих мальчиков. «Это навсегда с нами. Значит, есть в мире и останется в нем...», - утверждает Юрий Нагибин.
И разве можно не согласиться с этим, даже и спустя несколько десятилетий?! Те мальчики, что уходили в сороковые на фронт, всегда останутся в нашей памяти и памяти всех последующих поколений, спасённых ими в той чудовищной кровавой войне.
Мне приходят на память слова поэта-фронтовика, Булата Окуджавы:
Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
стали тихими наши дворы,
наши мальчики головы подняли,
повзрослели они до поры,
на пороге едва помаячили
и ушли за солдатом солдат...
А в наше время уже дети и внуки фронтовиков продолжают слагать стихи и песни, снимать фильмы о мальчиках, ушедших на Великую Отечественную войну. Я этим летом обязательно пересмотрю фильм «Курсанты», снятый Валерием Тодоровским по дневникам и воспоминаниям его отца-фронтовика, режиссёра Петра Тодоровского.
Вар 6. Текст
(1) В первую мировую войну, в 1914 году, я поехал военным корреспондентом на фронт и скоро попал в сражение. (2) Я находился около раненых, и один умирающий шептал мне: «Вот бы водицы…»
(3) Я побежал за водой.
(4) Но он не пил и повторял: «Водицы, водицы, ручья…»
(5) С изумлением поглядел я на него и вдруг всё понял. (6) Это был почти мальчик, с блестящими глазами, с тонкими трепетными губами, которые отражали трепет души. (7) Мне казалось тогда, что надежды на спасение у него нет и что врачи будут бессильны.
(8) Я объяснил санитару, что мы можем сделать для мальчика, пока он еще жив. (9) Мы взяли носилки и отнесли его на берег ручья. (10) Санитар удалился, а я не смог уйти и остался с глазу на глаз с умирающим мальчиком на берегу лесного ручья.
(11) В косых лучах вечернего солнца ручей был особенно красив.
(12) Над заводью, на фоне чистого неба, кружилась голубая стрекоза. (13) А чуть ближе к нам, где заводь кончалась, струйки ручья, соединяясь на камушках, пели свою завораживающую, прекрасную песенку. (14) Раненый слушал, закрыв глаза, его губы, бескровные и сухие, судорожно двигались, выражая сильную борьбу. (15) И вот борьба закончилась милой и детской улыбкой, и открылись глаза.
– (16) Спасибо вам, так красиво! – прошептал он.
(17) Увидев голубую стрекозу, летающую у заводи, он ещё раз улыбнулся, ещё раз сказал спасибо и снова закрыл глаза.
(18) Прошло сколько-то времени в молчании, как вдруг губы опять зашевелились, возникла новая борьба, и я услышал:
– (19) А что, она ещё летает?
(20) Голубая стрекоза ещё кружилась.
– (21) Ещё как! – ответил я.
(22) Он опять улыбнулся и впал в забытьё.
(23)Между тем мало-помалу смерклось, и я тоже мыслями своими улетел далеко и забылся. (24) Вдруг, слышу, он спрашивает:
– (25) А стрекоза?
– (26) Летает, – сказал я машинально, не глядя, не думая.
– (27) Почему же… я не вижу… красоту? – спросил он, с трудом открывая глаза.
(28) Я испугался. (29) Мне случалось раз видеть умирающего, который перед смертью вдруг потерял зрение, а с нами говорил ещё вполне разумно.
(30) Не так ли и тут?.. (31) Но я сам посмотрел на то место, где летала стрекоза, и ничего не увидел. (32) Больной решил, что я ему попросту солгал, и глаза его опять закрылись.
(33) И вдруг я увидел в чистой воде отражение летающей стрекозы: мы не могли заметить её на фоне темнеющего леса. (34) Но вода – эти глаза земли – остается светлой, даже когда стемнеет: эти глаза как будто видят во тьме.
– (35) Летает, летает! – воскликнул я так решительно, так радостно, что больной сразу открыл глаза.
(36) И я ему показал это отражение. (37) И он улыбнулся.
(38) Я не буду описывать, как спасли этого раненого, его спасли доктора. (39) Но я крепко верю: им, докторам, помогла красота ручья и мои решительные и взволнованные слова о том, что голубая стрекоза летает над заводью.
(По *)
*Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954) – известный русский писатель, автор произведений о природе, охотничьих рассказов, произведений для детей.
Сочинение.
Жизнь. Душа. Красота. Эти понятия неразделимы. Красотой можно спасти жизнь. Тем более, если жизнь одухотворена. А герой отрывка одухотворённый, тонкий, «с блестящими глазами, с тонкими трепетными губами, которые отражали трепет души». Его-то и спасла красота заводи на фоне чистого неба, красота ручья с его завораживающей, прекрасной песенкой, красота голубой стрекозы, летающей над светлой водой. Но увидел бы всё это умирающий мальчик, если бы рядом не оказался военный корреспондент с таким же трепетом души, сумевший угадать потребность раненого в прекрасном, не оставивший мальчика одного на берегу заводи, не оборвавший своим равнодушием связь умирающего с окружающей его красотой? Это он, автор отрывка, очнувшись от своих далёких мыслей, догадался отыскать отражение летающей стрекозы в чистой воде, а не на фоне темнеющего леса. Это его «решительные и взволнованные слова» наряду с красотой ручья спасли того раненого.
Трудно не согласиться с Пришвином в чудодейственной силе окружающей нас природы, в могучей силе человеческого тёплого слова, ободряющего нас в тяжелейших ситуациях.
Природа составляет вечный мир человека. Пьер, взглянув на небо, думает: «И всё это моё, и всё это во мне, и всё это я!».
Природа способна возрождать людей к жизни. Так будет у князя Андрея, когда он соприкоснётся на поле Аустерлица с вечным и бездонным небом, открывшим ему иной смысл жизни. А встреча со старым дубом, который весь покрылся зеленью и сливался с буйной весенней жизнью, вернула Болконского к жизни. Князь Андрей вдруг окончательно решил: «Нет, жизнь не кончена в тридцать один год».
И что бы ни случилось в жизни каждого из нас: неприятности, обиды, ссоры, болезнь, надо уметь видеть вокруг себя красоту бездонного неба, лёгких облаков, цветущих или раскрашенных яркой осенью деревьев, слышать песни звонких ручьёв или тихий шёпот падающего снега. И в душе всегда прибудет мир и гармония.
