Елец
ГОРОДСКАЯ ПРОЗА Ю. В.ТРИФОНОВА:
УРБАНИСТИЧЕСКАЯ СРЕДА И ПОЭТИКА ЕЕ ВОПЛОЩЕНИЯ
Парадигма текстуализации городского пейзажа в отечественной словесности была сформирована еще в XIX веке в творчестве , , (наследие русских писателей-классиков дало исследователям основание ввести в обиход понятие «петербургский текст», по аналогии с которым позднее появился термин «московский текст»). В 1-й половине ХХ века эта парадигма пополнилась за счет урбанистической поэзии , , прозы А. Белого, М. Горького, Ф. Сологуба, М. Булгакова. По наблюдениям Ю. Левинга, «технические новшества, стремительно вошедшие в повседневную жизнь и получившие на рубеже столетий статус городских реалий, воспринимались не в последнюю очередь как опасное нарушение духовного status quo»i. Во 2-й половине ХХ столетия плоды научно-технического прогресса как неотъемлемая составляющая урбанизированной среды уже не производили столь негативного впечатления, но их значительное влияние на внутренний мир личности продолжало тревожить художников слова.
В прозе Юрия Валентиновича Трифонова, духовного лидера городской прозы 1960-70-х годов, поэтика урбанизма представлена в зрелой и художественно совершенной форме, позволяющей не только воссоздать пейзажи Москвы, места действия основной части трифоновских произведений, но и реконструировать внутренний мир героев-горожан, чаще всего, представителей русской интеллигенции. Во всех книгах Трифонова – от дебютной повести «Студенты» до итогового, лишь посмертно изданного романа «Время и место» – Москва является не фоном, не пространством, где разворачиваются события, а художественной моделью мира, находящегося с героями в отношениях взаимовлияния и взаимоотталкивания.
В повести «Студенты» (1950) Трифонов показывает Москву глазами человека, который на пять лет был разлучен с родным городом из-за войны. Существенные перемены в судьбе главного героя, Вадима Белова, – от военной жизни к мирной, из гарнизона в столицу – обеспечивают новизну восприятия. С каждым объектом городского ландшафта у Вадима связано множество детских воспоминаний, но временная дистанция помогает посмотреть на привычную среду обитания глазами туриста (неслучайно, для знакомства с местом действия избран экскурсионный подход: Трифонов в экспозиции повести последовательно показывает основные достопримечательности центра Москвы – Кремль, Пушкинский музей, библиотеку имени Ленина, гостиницу «Москва», Третьяковскую галерею, строящийся Дворец Советов). С началом действия эта дистанция теряет актуальность, временные отрезки «вчера» и «пять лет назад» в сознании героя уравниваются настолько, что вновь обретенная Москва выглядит как свое, близкое и досконально изученное, пространство: «Здесь все знакомо, ничто не изменилось со вчерашнего дня – который был пять лет назад…»ii.
Локус главного героя – центр Москвы, опорные точки – Берсеневская и Софийская набережные (первая – бывшее местожительство, вторая – местонахождение школы), Большой Каменный мост, по которому пролегал путь героя от дома до школы и обратно, и Кремль, находившийся поблизости и ассоциировавшийся у Вадима с величием и древностью страны. Эта среда обитания формирует у героя чувство долга по отношению к своему дому, улице, району, городу. В годы войны Вадим осознал, что Москва сама по себе беззащитна, и что «уже не улица, не город, а вся страна <…> стояла за его спиной, и он был ее опорой и отвечал за ее судьбу» [Т. I, С. 35]. В первые военные годы герой покидает московское пространство и отправляется в эвакуацию в Ташкент. Этот южный город резко отличается от привычной для Вадима среды обитания, он воспринимается им как «шумный, многоязыковой, страшно перенаселенный», «грязно-дождливый», и даже такие экзотические черты, как «живописные базары», «выложенные кирпичом арыки», «верблюды с огромными тюками хлопка» и «черное небо с очень крупными звездами» [Т. I, С. 36], не сближают героя с местом временного проживания. Ташкентское пространство маркировано как промозглое, слякотное, неуютное не столько вследствие объективных наблюдений Вадима, сколько из-за тоски героя по родному городу.
Если образы-топосы «Москва» и «Ташкент» контрастны по таким критериям, как «родной / чужой», «цивилизованный / дикий», то антитеза «Москва / дачное место», которая впоследствии станет ключевой пространственной моделью городской прозы Трифонова, строится на основе противопоставления урбанизированной среды – природы и времен года осени-зимы-весны (учебного и рабочего времени в городе) – лета (дачного сезона). Во время стоянки военного эшелона в Подмосковье Вадим впервые видит дачные места зимой: «…все здесь казалось чужим, впервые увиденным: вокзал, переполненный военными, заколоченные ставни дач, пустые, холодные под снегом поля…» [Т. I, С. 37]. Эти оценки совпадают с реакцией героя на Ташкент, что свидетельствует не о недостатках ташкентского или зимнего подмосковного топосов, а об эмоциональной реакции на непривычное (экзотическое или лишенное знакомых примет) пространство. Годы войны словно оставлены Трифоновым за скобками, и даже фронтовые воспоминания главного героя становятся воспоминаниями о тоске по родному городу: «В полуночном Венском лесу и в диких горах Хингана ему вспоминалось: Замоскворечье, Якиманка, гранитные набережные, старые липы Нескучного сада…» [Т. I, С. 24]. Таким образом, связь Вадима с Москвой, вопреки фактической разлуке, в годы войны крепнет, и начало мирного московского этапа жизни прочитывается как возвращение героя в свой локус.
В повести «Студенты» Трифонов делает первые попытки художественного воплощения городского пространства: описательность здесь преобладает над образностью, фактическая точность – над символикой, однако поэтика знаменитого трифоновского городского текста начинает формироваться уже в этом дебютном произведении, а многие коллизии и мотивы, намеченные в книге штрихами, впоследствии станут смысловыми доминантами прозы 1960-70-х годов.
В рассказах второй половины 1960-х годов «Вера и Зойка» (1966), «Голубиная гибель» (1968), «В грибную осень» (1968), «Путешествие» (1969) Трифонов осваивает такие аспекты городского текста, как поэтика смены времен года в урбанистическом локусе, пространственная модель «город / дача», конфликт отцов и детей, осложненный «квартирным вопросом». Устойчивым элементом трифоновской прозы становится мотив строящегося города, т. е. потенциального урбанистического пространства, которое отрицает традиции прежнего уклада, но пока не обнаруживает собственных сущностных черт. Тема городской стройки была заявлена и в повести «Студенты», но в дебютном трифоновском тексте она была связана исключительно с темой труда и реализовывалась в эпизодах студенческих субботников и воскресников, тогда как в рассказах строящееся пространство выступает индикатором цивилизационных процессов.
В рассказе «Вера и Зойка» Трифонов топографически точно описывает старую Москву и ее исчезновение, выстраивая оппозицию «полоса пепелищ / новые блочные дома в пять этажей» [Т. IV, С. 153]. Для новых горожан, нуждающихся в жилье, категории «древность», «память», «традиции» не актуальны, старое жилье воспринимается ими как аналог изношенной вещи, поэтому его «просто жгли, как жгут весной мусор» [Т. IV, С. 153]. У героев-интеллигентов, жалеющих старую Москву, и обитателей бараков, мечтающих о комфорте, разные взгляды на процесс исчезновения. Лидия Александровна Синицына, супруга научного работника, с грустью говорит: «А мне жаль эти домики. Все-таки старая Москва, к тому же историческая: Красная Пресня…» [Т. IV, С. 153]. В ответ героиня получает резкую отповедь шофера такси: «А чего их жалеть, клоповники эти? <…> Там люди друг на дружке жили, по десять человек на семи метрах. Нужна им ваша история! По крайности жилье человеческое получат!» [Т. IV, С. 153]. В этом диалоге раскрывается как конфликт социальных низов (обитателей бараков) и более привилегированной части общества (жителей квартир в новостройках), так и противостояние утилитарного взгляда на городскую среду и историко-культурной концепции среды обитания как хранилища связей человека с прошлым. Автор, разделяющий тревогу об уничтожении не столько ветхого жилья, сколько целого культурного слоя, связанного с жизнью нескольких поколений москвичей, вынужден констатировать неизбежность разрушения старого уклада в интересах прогресса.
В малой прозе Трифонова второй половины 1960-х годов на первый план выходит проблема соотношения городской среды и мира природы. В рассказе «Голубиная гибель» конфликт природы и цивилизации показан через призму взаимоотношений голубя и человека. Город, отдалившийся от естественной природно-цикличной жизни, выглядит здесь максимально непривлекательно, архитектурный пейзаж представляет собой совокупность кирпичных домов «с дождевыми потеками», в окнах которых можно увидеть «грязную вату между рамами», с крышами, «утыканными трубами и антеннами» [Т. IV, С. 163]. Поэтика смены времен года в условиях городской среды также отражает разлад между горожанином и природой: в условиях городской зимы во дворах «чернела мокредь» или лежал «серый снег»; о приходе весны житель города судит по косвенным приметам, в частности, по тому, что «в овощном магазине, где всю зиму торговали консервами и черной картошкой, появился парниковый лук»; приметы городского лета – пустые дворы и «прозрачно-серый тополиный пух» [Т. IV, С. 163, 164, 174]. Семантика серого цвета (синонимичного определениям «унылый», «грязный», «задымленный»), доминирующего в колористической палитре городских рассказов Трифонова, помогает усилить эффект неблагополучия городской ноосферы. Гибель птиц от руки Сергея Ивановича, предпринявшего все меры к их спасению, но вынужденного покориться нелепому распоряжению домкома, прочитывается как символ нравственной капитуляции человека перед урбанистическим социумом.
В повестях «московского» цикла проблема влияния цивилизации на внутренний мир личности решается в иной плоскости: город здесь является местом, где человек постоянно подвергается искушениям и с легкостью обманывается, принимая мнимые ценности за истинные. Главный объект соблазна трифоновских героев – квадратные метры жилой площади, причем независимо от уровня притязаний – на отдельную московскую квартиру (Виктор Дмитриев, «Обмен») или престижный дом на набережной (Вадим Глебов, «Дом на набережной») – ценой присвоения малой части городского пространства становится сделка с совестью.
Тема исчезновения старой Москвы, заданная в рассказе «Вера и Зойка», становится ключевой в повести «Долгое прощание», центром художественного пространства которой является сад Петра Александровича Телепнева. Этот сад, «взлелеянный за три десятилетия», в котором среди множества цветов росли знаменитые телепневские георгины, существует как своеобразный природный островок, хранилище цветочных сокровищ. Сад должен стать очередной жертвой урбанизации, а потому все попытки хозяина спасти свое детище воспринимаются как напрасные старания повернуть вспять время и остановить развитие города. Трифоновский сад, который исследователи традиционно возводят к чеховскому вишневому саду, является символом красоты, уступающей место простоте и комфорту, уничтожаемой в целях экономической выгоды и прогресса. Несмотря на элегические интонации, сюжет повести развивается таким образом, что неизбежность прощания с садом, с дачным образом жизни, с прежним местечковым мировосприятием становится очевидной.
На ведущую оппозицию повести накладывается другая, второстепенная, но не менее показательная – «сирень / магазин “Мясо”». Сирень, которая росла в телепневском саду, не была предметом гордости Петра Александровича, он «разрешал ломать ее, отсаживал кустами, дарил направо и налево» [Т. II, C. 163], однако именно она ассоциируется у его дочери Ляли с жизнью в родительском доме. Построенный на месте уничтоженного сада восьмиэтажный дом с магазином «Мясо», сам по себе полезный и необходимый, в контексте произведения выступает знаком безжалостного прагматизма городской культуры. Однако, намеченный конфликт романтического и прагматического мировосприятий в финале «Долгого прощания» практически снимается: утрату «сиреневой плоти» остро переживает только автор, а его герои расстаются с прошлым на удивление безболезненно. Выстраивается логическая цепочка: исчезновение домов – исчезновение людей – уход в прошлое целой эпохи.
Проследив за эволюцией поэтики урбанизма в городской прозе , мы можем утверждать, что писатель выбирает урбанистический пейзаж в качестве отправной точки разговора о моральных ценностях, о конформизме, который становится жизненной платформой, помогающей достигать успеха в условиях социальной конкуренции, о неизбежном процессе роста городов и сокращении природных ресурсов. Новая городская семиосфера, которую мастерски воссоздал Трифонов, в дальнейшем нашла отражение в творчестве , , .
Примечания:
i Левинг, Ю. Вокзал – Гараж – Ангар: Владимир Набоков и поэтика русского урбанизма [Текст] / Ю. Левинг. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2004. – С. 22.
ii Трифонов, . соч. в 4 т. [Текст] / . – М.: Худ. лит., 1985-87. – Т. 1. – С. 26. Далее ссылки на произведения приводятся по данному изданию с указанием тома и страницы в тексте статьи.
