Глава VII.
ФЕОДОСИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ ДОБРЖАНСКИЙ.
…Никогда не забуду ни страны, ни того, чем ей обязан.
– письмо .
10.VIII. 1931 г. Пасадена, Калифорния, США
По семейному преданию, Григорий Карлович и Софья Васильевна Добржанские – родители будущего ученого – долго не имели детей. И тогда они решились на паломничество по украинским монастырям, чтобы просить помощи у святых угодников. В ту поездку им удалось посетить множество почитаемых мест Юго-Западной России. Разумеется, они побывали в Киевских монастырях и церквах, в знаменитой Успенской лавре под Кременцом; заезжали и в известный своими древностями Чернигов. Здесь жаждущая иметь детей пара поклонилась мощам преподобного Феодосия Угличского, архиепископа Черниговского, память которого празднуется 7 января (ст. ст.). Его мощи почивали тогда в Борисоглебском монастыре, располагавшемся на территории детинца, совсем рядом со знаменитым Спасо-Преображенским собором – древнейшим каменным храмом на Руси. Поэтому, когда 12 января (ст. ст.) 1900 года – в день памяти Св. Феодосия Великого – 36-летняя Софья Васильевна родила первенца, сомнений в том, как назвать сына, не было 1. По свидетельству знавших его людей, всю жизнь Добржанский воспринимал историю своего появления на свет и присвоенное ему имя (в переводе на русский язык означающее – «Богом данный») как знак того, что он должен достойно пройти предначертанный ему путь. Не в этом ли кроется секрет его удивительного творческого долголетия, бескорыстной преданности науке, его поразительной, до последних дней жизни, работоспособности? 2
Проживший нелегкую жизнь, несколько раз стоявший на волосок от смерти, Феодосий Григорьевич вообще верил в особые знаки и предзнаменования. Так, например, ему всегда казалось знаменательным, что даты рождения его родителей – 10 января (ст. ст.) совпадают. Поскольку сам он родился 12 января, в семье была трогательная домашняя традиция: каждый год отмечался общий день рождения. Забегая вперед, скажем, что буквально один из этих двенадцати январских дней позже спасет Добржанского от гибельной мобилизации в войска Украинской народной республики, провозглашенной Центральной Радой 11 января 1918 года. В это же время он потеряет отца – Григорий Карлович скончался 10 января 1918 года, как нетрудно заметить, в день своего 56-летия.
Раннее детство будущего генетика прошло в городишке Немиров под Винницей, отец Феодосия служил здесь в местной гимназии. По утверждению сына, Григорий Карлович преподавал математику ученикам младших классов 3. Однако, по имеющимся у нас сведениям, его должность была еще более скромной – гимназический надзираДело в том, что отец Григория Карловича – родовитый шляхтич Карл Казимирович – принял участие в польском восстании 1863 года, был лишен всех прав состояния и на 20 лет сослан в Каргополь 5. В силу этих причин его сын не смог получить университетского образования и вынужден был довольствоваться столь малым. Кажется, зная о гонении на предков, Добржанский даже был склонен скрывать свое польское происхождение. «По национальности “чистокровная украинка”» – специально подчеркнет он в характеристике матери, данной исследователю рода Достоевских 6.
В 1909 году Добржанский пошел в первый класс Немировской гимназии и тогда же увлекся коллекционированием бабочек. Однако всего лишь через год семья будущего ученого перебирается в Киев: с главой семейства случилось несчастье, он оказался почти парализованным и был вынужден оставить службу раньше положенного срока, что давало только половину пенсии 7. Благодаря небольшим сбережениям Добржанские смогли купить маленький домик на западной окраине Киева – Лукьяновке, по Малой Дорогожицкой улице (№ 17) 8. Большую часть свободного времени будущий исследователь проводил в прилегающей очаровательной местности, позднее получившей печальную известность как Бабий Яр.
По собственным воспоминаниям, Добржанский был единственным гимназистом с интересом к биологии, к систематике животных (особенно насекомых), к коллекционированию бабочек. И преподаватель биологии, заметив эту склонность, не только дал ученику ключи от своего кабинета, где имелась такая ценность, как настоящий микроскоп, но даже разрешил брать его домой 9. В гимназии была небольшая библиотека, в которой помимо учебников имелись и серьезные научные книги. Правда, труд Чарльза Дарвина «Происхождение видов» юный Феодосий получил от друга детства Вадима Александровского. После его прочтения не слишком определенное желание Добржанского стать биологом переходит в твердое намерение 10.
Еще в гимназические годы будущий ученый совершил несколько летних путешествий на Кавказ. В первом из них (1914 год) юному натуралисту за 5-6 недель удалось проделать неблизкий путь от Владикавказа до Тифлиса и далее – до Батума, после чего он побывал еще в нескольких местах на черноморском побережье, пароходом добравшись до Новороссийска. Второе путешествие (1916 год), между прочим, совершенное без благословения родителей, также прошло на Черном море, в окрестностях Геленджика. Всего лишь четыре года до этого здесь вел археологические раскопки Милий Федорович Достоевский 11. Нечего и говорить, какое влияние оказали кавказские путешествия на становление научных интересов Добржанского. В это же время под влиянием энтомолога В. Лучника возникает его интерес к систематике божьих коровок. Свою первую научную работу, посвященную описанию нового вида рода Coccinella из окрестностей Киева, он публикует в 1917 году, уже будучи студентом университета Св. Владимира.12 Божья коровка надолго остается предметом пристального внимания молодого исследователя: только с 1922 по 1927 год им будет опубликовано 18 работ, посвященных изучению природных популяций этого насекомого 13.
Зимой 1916/17 годов юный Феодосий вынужден из-за трудного материального положения семьи (полностью обездвиженный отец доживал уже последние месяцы), усугублявшегося дороговизной военного времени, подрабатывать на местной энтомологической станции. Здесь он знакомится с профессором зоологии Киевского университета Сергеем Ефимовичем Кушакевичем. Маститый ученый приглашает Добржанского (еще гимназиста!) к себе в лабораторию. Благодаря этому, не дожидаясь начала занятий в университете, тому удается прослушать полный курс зоологии, он узнает всех своих будущих профессоров. Весной 1918 года завязывается общение Добржанского и с Владимиром Ивановичем Вернадским 14.
В 1918 году проф. Кушакевич, вместе с несколькими коллегами по университету, организовал Днепровскую биологическую станцию, располагавшуюся недалеко от Киева, на противоположном берегу Днепра. Станция занимала 2/3 дома лесничего – Петра Александровича Сиверцева, будущего тестя Добржанского. Когда 5 февраля 1919 года в город вошла Красная армия, и сочли за лучшее переселиться на биостанцию. Добржанский, оставшийся в Киеве, доставлял им пропитание 15.
Михаил Булгаков, также переживший многие события великой русской смуты в Киеве, позже писал о прошедших временах:
Когда небесный гром (ведь и небесному терпению есть предел) убьет всех до единого современных писателей и явится лет через 50 новый, настоящий Лев Толстой, – будет создана изумительная книга о великих боях в Киеве. <…>
Пока что можно сказать одно: по счету киевлян, у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил.
В Киеве не было только греков. Не попали они в Киев случайно, потому что умное начальство их спешно увело из Одессы. Последнее их слово было русское слово:
- Вата!
Я их искренне поздравляю, что они не пришли в Киев. Там бы их ожидала еще худшая вата. Нет никаких сомнений, что их выкинули бы вон. Достаточно припомнить: немцы, железные немцы в тазах на головах, явились в Киев с фельдмаршалом Эйхгорном и великолепными, туго завязанными обозными фурами. Уехали они без фельдмаршала, и без фур, и даже без пулеметов. Все отняли у них разъяренные крестьяне. <…>. Самыми последними, под занавес, приехали зачем-то польские паны (явление 14-е) с французскими дальнобойными пушками 16.
О том, как жилось в это время Добржанскому, можно узнать из его писем к Владимиру Ивановичу Вернадскому:
6.V. 1921 г. <Киев>
За время, в течение которого мы с Вами не видались, я пережил много бед: особенно несчастным для меня оказался 1920 год. В IX. 1919 <года> я (санитаром в поезде Международного Красного Креста – Н. Б., А. Р.) отправился в Одессу, где встретился с Сергеем Ефимовичем Кушакевичем, с которым и пробыл до 25 января (день сдачи Одессы <частям Красной Армии>). <…> После этого около двух недель прожил у одесского зоолога , отличного человека. Но в начале II. 1920 <года> я выехал из Одессы и с громадными трудностями более двух недель пробирался в Киев 17.
При чтении этих строк невольно вспоминаются страницы «Белой гвардии» – то место из III части романа, где неожиданно объявившийся в семействе Турбиных трогательно-нелепый кузен из Житомира описывает свои недавние злоключения:
Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.
- Это кошмар! – воскликнул он, складывая руки, как католик в молитве. – Я ведь девять дней… нет, виноват, десять?.. позвольте… воскресенье, ну да, понедельник… одиннадцать дней ехал от Житомира!… Одиннадцать дней! – вскричал Николка. – Видишь! – почему-то укоризненно обратился он к Елене. Да-с, одиннадцать… Выехал я, поезд был гетманский, а по дороге превратился в петлюровский. И вот приезжаем мы на станцию, как ее, ну, вот, ну, Господи, забыл… все равно… и тут меня, вообразите, хотели расстрелять. Явились петлюровцы с хвостами… Синие? – спросил Николка с любопытством. Красные… да, с красными… и кричат: слазь! Мы тебя сейчас расстреляем! Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде. <…> Я тут начинаю Богу молиться. Думаю все пропало! И, знаете ли? птица меня спасла. Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу…Тут, знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло – иди себе, бисов птицевод. Вот наглец! 18
Согласно хронологии романа, действие происходит в середине декабря 1918 г. Как видим, Булгаков ничего в тогдашней киевской жизни не преувеличил. Страшно подумать, чтобы мог показать Добржанский, окажись он на месте Лариосика? Божьих коровок? Но ведь это могли расценить как издевательство! Однако продолжим прерванное цитирование письма Феодосия Григорьевича:
В Киеве я застал больную мать; она скоро поправилась, но в марте я заболел сыпным тифом, и он осложнился воспалением кишек (так – Н. Б., А. Р.). Поднялся я в начале мая, когда и получил предложение быть заместителем ассистента в Политехническом институте. Это предложение я принял и был там до Х. 1920 <года>, а теперь вновь состою ассистентом. Но 22. V. <1920 года> меня постигло самое большое несчастье: подавившись кусочком хлеба, умерла моя мать, бывшая за 15 минут до смерти почти здоровой… Это было для меня очень тяжело. Затем настал голод, который мне пришлось переносить, не оправившись от тифа. <…> Тем не менее я все это время занимался зоологией: она одна дала мне силы пережить все то, что я перенес. Получились кое-какие результаты: кое-что я напечатал, кое-что готово для печати; сделал много наблюдений. <…>
Был бы страшно Вам благодарен, если бы Вы не отказались написать мне пару слов. Общение с Вами было бы для меня прямо неоценимо. Я часто с удовольствием вспоминаю дни, проведенные с Вами (на биологической станции – Н. Б., А. Р.) в Староселье. Нет ли у Вас темок для интересующих Вас биологических исследований? Не интересно ли Вам произвести какие-либо наблюдения в окрестностях Киева? Или собрать какой-либо материал?
P. S. Очень мне хотелось завести сношения с кое-кем из петроградских зоологов и энтомологов. Но они, кажется, народ суховатый и мало склонный переписываться с провинциалами. <…> В Киеве <…> бушуют украинцы: они теперь у власти и делают все, что им угодно. Говорят о каком-то слиянии <Украинской> Академии наук с Укр<аинским> науковым товариством. Что из этого будет – судить не мне, но думаю, что ничего хорошего 19.
Тогда же Добржанский узнал о смерти в Константинополе проф. Кушакевича – потере для него невосполнимой. Ведь, после кончины Григория Карловича, тот заменил ему отца. Лишившись моральной опоры, Феодосий Григорьевич начинает подумывать о переезде из Киева в более подходящее для научной работы место. Вновь обратимся к переписке Добржанского с Вернадским:
7.II. 1922 г. Киев.
Вы спрашиваете, не согласен ли я принять участие в предполагаемой экспедиции в Монголию. <…> Не только в Монголию я согласен ехать, но поеду в любую экспедицию, куда бы она ни направлялась, кроме разве полярных стран. Буду считать это величайшим счастьем, потому что до сих пор мог только мечтать о подобном путешествии. <…> Относительно условия <…> уметь стрелять из винтовки. <…> Пока этому условию я не удовлетворяю, потому что никогда ее не держал в руках; но ведь это пустяк: если ехать можно, то я перед отъездом из Киева за две недели научусь стрелять, а к этому я имею возможность полную. <…>
В течение минувшего года я работал непрерывно и усиленно. <…> Чувствую, что в смысле работы я попал в ту область, где могу кое-чего добиться. <…> Еще занимаюсь изучением философии – для натуралиста, кажется, полезно 20.
В это время молодой ученый живет на одной квартире с цитологом, в будущем – одним из крупнейших отечественных цитогенетиков, членом-корреспондентом Академии наук СССР . Зимой 1921/22 годов тот едет на две недели в Петроград, чтобы узнать новейшую литературу, привезенную из заграничных экспедиций . Вернувшись в Киев, Левицкий организует для коллег целый цикл лекций по генетике. Тогда же, из замечательной статьи , Добржанский узнает о работах школы .21 Летом 1922 года Феодосий Григорьевич едет в Москву, для знакомства с лабораторией в основанном Институте экспериментальной биологии. Здесь он получает культуры мушки-дрозофилы (излюбленного объекта Моргана) для собственных исследований. Между прочим, с весны 1922 года в Москве уже ведет свои генеалогические разыскания сотрудник ИЭБ .22 Но время знакомства этих людей, кажется, еще не пришло. Судя по тексту книги , автор «Хроники рода Достоевского» воспринимал Добржанского уже как сотрудника Ленинградского университета. Следовательно, их знакомство состоялось после января 1924 года.23 Возможно, первой (если не единственной) стала встреча 17 марта 1927 года, когда командированный в Ленинград «для обследования семейных архивов рода Достоевских» 24 сделал и антропологические обмеры : рост 177 см, окружность головы 581 мм.
Вернувшись в Киев, Феодосий Григорьевич проводит первые опыты на новом для себя объекте – дрозофиле. Узнав об этом, приглашает его в Петроград. В конце января 1924 года. Добржанский навсегда покидает так много давший ему город детства и юности.25
Между прочим, после отъезда Феодосия Григорьевича здесь остаются его двоюродные брат и сестра, родившиеся в 1907 году дети-близнецы Ивана Васильевича Войнарского – Вячеслав, красноармеец одной из киевских войсковых частей, «очень темпераментный юноша» и Ольга, в это время как раз вышедшая замуж.26 К сожалению, мы ничего не знаем о дальнейшей судьбе этих людей. Попытка разыскать их потомков через киевские газеты, предпринятая в декабре 2004 года не принесла никаких результатов.27
В Петроград Добржанский приехал в день смерти Ленина. Совсем скоро город поменяет свое название, и Феодосий Григорьевич будет считаться сотрудником лаборатории генетики и экспериментальной зоологии уже Ленинградского университета. Научные занятия Добржанского были многообразными, но он сохранил интерес и к самому первому объекту своих исследований – божьей коровке. К слову сказать, знающие люди до сих пор могут показать любопытнейший феномен – возле одного из корпусов Санкт-Петербургского университета (расположившегося в бывшем дворце Петра II) на набережной Невы больше всего этих насекомых собирается именно под окнами той комнаты, где когда-то работал Феодосий Григорьевич.28 Между прочим, путь сюда от городской квартиры Добржанского, поселившегося на углу Стрельненской улицы и Большого проспекта Петроградской стороны, лежит через Биржевой мост, как раз мимо Пушкинского Дома, где в это время уже трудится Андрей Андреевич Достоевский. Однако встреча этих людей почему-то так и не состоялась…
В характере Добржанского были черты, позволяющие ему быстро сходится с людьми и сильно привязываться к ним. Теперь почти на шесть лет (до самой смерти) одним из ближайших людей станет . По счастью в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург) сохранились письма Феодосия Григорьевича к своему научному руководителю. Весной 1925 года он напишет ему из Средней Азии:
1.V. 1925 г. Ташкент.
Вы там на <Всесоюзном> съезде <зоологов, анатомов и гистологов в Москве> прохлаждаетесь, а у нас, думаете, не было съезда? Как бы не так! Был, и еще лучше, чем у Вас, был в этой самой комнате, где я сейчас пишу Вам письмо. Съезд был самый форменный, с председателем, секретарем, писанным протоколом и множеством бутылок с маркой Турквинтреста. <…> Съезд закончился не пением Интернационала, а пен<и>ем любимейшей песенки туркестанских зоологов: <…> «И любой поступок гнусный совершу за пищу эту я!» Если указать, что на съезде был профессор Кашкаров и многократно упоминалась имя <академика> Северцова (мы его здесь называем Яман-бабай, что значит «скверный старикашка»), то Вы действительно убедитесь, что в Ташкенте был настоящий зоологический съезд! <…> Не сердитесь на меня, блудного сына, за легкомысленное письмо, но надо ведь хотя бы здесь, на свободе, под южным небом, горячим солнцем и в виду снеговых гор проявить живость характера! 29
В 1927 году добьется годичной научной командировки Добржанского в США. Перед отъездом Феодосий Григорьевич напишет единственное известное нам послание :
25. XI. 1927. Ленинград.
Я действительно командируюсь в Америку и если ничего не стрясется неожиданного, то через неделю туда уже уеду. Там буду работать в Columbia University в Нью-Йорке в лаборатории Моргана по генетике Drosophila. Точно тему сообщить Вам сейчас не сумею, так как и сам этого не решил еще окончательно, тем более что там могут быть неожиданные предложения. Но область меня интересующая – это вопросы о механизме наследственной передачи и наследственного осуществления. <…> Что касается до списка работ, то полного списка у меня под руками не имеется, да и вообще он вряд ли интересен, так как я написал много всякой мелочи, ценность которой очень низка. <…> Мне пришлось работать в трех направлениях: 1) систематика, 2) генетика, 3) зоотехника. Главным я считаю второе – в этом, выражаясь громко, моя душа. Первое – остатки юношеского увлечения насекомыми, от которого до сих пор не могу освободиться. Третье – работа по принуждению, от которой я стараюсь освободиться по мере возможности. Сии признания, конечно, только для Вас лично – так как Вы выразили к тому интерес.
Я скоро уеду, но если Вам что-либо будет нужно узнать о моей персоне дополнительно, то я, конечно, сочту своим долгом сообщить об этом Вам по первому требованию. Своего адреса я пока что не могу Вам сообщить, так как не знаю, где буду жить. <…> Всего доброго! Искренне уважающий обржанский 30.
Вряд ли Феодосий Григорьевич предполагал, что покидает свою страну навсегда. Однако жизнь в СССР складывалась так, что возвращаться с каждым годом становилось все опаснее. Летом 1931 года Добржанский обратится с письмом к академику , где со свойственной ему прямотой расставит все точки над i:
10.VIII. 1931 г. Пасадена, Калифорния, США.
Продление командировки кажется мне необходимым. Но даже не в этом дело. <…> Хуже всего то, что <после возвращения в СССР> <…> от меня потребовалось бы то, что я не могу дать. В самом деле, для того, чтобы жить, мне потребовалось бы подрабатывать писанием. Но это еще ничего, в конце концов многие так живут. Но вот <…> требования о стиле и характере писания <…> делают для меня положение невозможным. С этим стилем я не знаком, а насколько знаком, чувствую себя не в силах ни его принять, ни даже под него подделываться, А к тому же, ясное дело, и лабораторию надо вести в том же духе. Значит, с первых же шагов – неприятности, унижения и проч.
Простите, Николай Иванович, если этим доставляю Вам неприятность. Но я написал откровенно, поставил все точки над i и ничего не утаил. При всем моем уважении к Вам лично, при всем моем искреннем желании работать в Академии наук, а не здесь (знаю, что в искренности этого желания многие сомневаются, но это их дело – я говорю, что думаю), вижу, что из этого ничего не выйдет. Написать это письмо мне было нелегко, но его не написать было бы еще хуже. Если же чем-нибудь могу быть полезен здесь, то постараюсь быть. Как бы то ни было, никогда не забуду ни страны, ни того, чем ей обязан 31.
Впереди Добржанского ждало большое будущее. Увы, уже как американского ученого.
1 Сведения получены от ныне покойной Ирины Александровны Сиверцевой – племянницы жены , много и горячо поддерживавшей нас в наших разысканиях.
2 Свидетельства , . См., также: Голубовский в двух мирах (К 100-летию со дня рождения) // Вестник Всесоюзного общества генетиков и селекционеров. 2000. № 12. С.10-11. Следует с сожалением отметить, что статья этого автора, состоявшего в переписке с Добржанским и имевшего возможность лично общаться с его друзьями и коллегами, содержит не только ценнейшую информацию, но и чудовищное количество неточностей и даже самых нелепых ошибок.
3 Волоцкой рода Достоевского. М.: Север, 1933. С.63. Голубовский в двух мирах. С.10.
4 См.: Донесение начальника Киевского губернского жандармского управления директору Департамента полиции от 28 июля 1895 г. о священническом сыне Иване Войнарском. Государственный архив Российской федерации. Ф.102. 7 делопроизводство. 1895. № 000. Л.177.
5 Сведения получены от .
6 Волоцкой . соч. С.63.
7 – генетик, эволюционист, гуманист // Вопросы истории естествознания и техники. 1991. № 1. С. 57.
8 См.: Весь Киев на 1911 г.
9 Голубовский в двух мирах.
10 – генетик, эволюционист, гуманист. С. 57.
11 Подробнее см.: равда и ложь о жизни и смерти Милия Достоевского // Брега Тавриды. 2007. № 2. С.243-254.
12 The Reminiscences of Theodosius Dobzhansky. Part I. Columb. Univers. Research Office. N. Y., 1962. P23-28.
13 , Конашев . Природа. 1990. №3. С.81. Список ранних работ см.: Генетика. 2000. №2. С.301-302.
14 – генетик, эволюционист, гуманист. С. 57-58.
15 Там же.
16 збранные произведения. Киев. 1990. С.529-530.
17 Природа. 1990. № 3. С.91-92. Публикация .
18 оч. в восьми томах. СПб. 2002. Т.2. С261-262.
19 Природа. 1990. № 3. С.92.
20 Природа. 1990. № 3. С.94.
21 – генетик, эволюционист, гуманист. С. 59-60.
22 Волоцкой . соч. С.20.
23 См.: Хроника рода Достоевского. С.64.
24 См.: Государственный архив Российской академии наук. Ф.356. Оп.3. Д.60. Л.330.
25 – генетик, эволюционист, гуманист. С.60.
26 Добржанский к родословной. Рукопись. 1960-е (?) гг. На английском языке. Копия в архиве .
27 агадка родословной Достоевского // Киевский телеграф. 2004. № 52. 24-30 декабря 2004.
28 Сообщено проф. .
29 У Истоков академической генетики в Санкт-Петербурге. Публикация . СПб. 1999. С.21-22.
30 Российский государственный архив литературы и искусства. Ф.117. Оп.1. Ед. хр. 55. Опубликовано: еодосий Добржанский – родственник Федора Достоевского. Генетика. 2000. Т.36. № 2. С.301-302.
31 Центральный государственный архив научно-технической документации СПб. Ф.318. Оп.1-1. Д.371. Л.175. Опубликовано: Николай Иванович Вавилов. Научное наследие в письмах. Т. III. М.: Наука, 2000. С.173.
