Неназываемое называть: практика публичного выражения скорби
«Смерть – есть некое другое место»1, – писал Мишель де Серто. По его мнению, смерть исключается из общего опыта, оказывается за пределами привычных практик. Смерть отдается на откуп религиозным языкам (которые, однако, больше не в ходу), она возвращается обрядам, лишенным веры, которая раньше в них пребывала: «В конечном счете все это приобретает вид образцового, всенародного спектакля: пышные церемонии, сопровождавшие похороны Де Голля, уже давно воспринимались как «предрассудок» большинством из тех высокопоставленных лиц, которые доверили этим церемониям своего умершего вождя. То, что они не могли назвать, они оставили на откуп языку, в который уже не верили»2. Таким образом, смерть становится немыслимой и неназываемой. Далее де Серто добавляет: «Будучи вытесненной, смерть возвращается через экзотический язык (язык прошлого, язык древних религий иди далёких традиций); о ней надо говорить на чужих диалектах; о ней трудно вести речь на своем собственном языке»3.
Рассуждения де Серто представляются мне очень важными. Однако прежде всего, надо отметить тот факт, что безотносительно того, насколько речевые практики, сопровождающие похоронный обряд – т. е. комплекс действий, направленный на оформление события смерти в социальном плане4 – удачны или неудачны, структурно оформлены и подготовлены или спонтанны, содержательны или уже утратили для нас свой смысл, они существуют.
Как отмечают Л. Олсен и С. Адоньева, смерть – это опыт, а не небытие5, опыт, который не минует никого из нас и которому зачастую необходимо найти выражение в языке. Мы получаем доступ к чужому опыту и имеем возможность поделиться своим только через слова. Согласно Полю Рикёру, «полнота события состоит не только в том, что кто-то берет слово и обращается к собеседнику, но также и в том, что он стремится внести в язык и разделить с другими новый опыт. <…> Поскольку мы пребываем в мире и реагируем на определенные ситуации, мы пытаемся ориентироваться в них путем понимания, нам есть, что сказать, у нас есть собственный опыт, который нужно выразить в языке и разделить с другими»6.
Изучение традиционной культуры снабдило антропологов и фольклористов наблюдениями за реализацией одного из самых, на мой взгляд, интересных речевых жанров похоронной обрядности – плача (возможно, здесь мы как раз и имеем дело с тем самым «языком древних традиций», о которых говорил де Серто). Понимание причитания как практики отражено и раскрыто в монографии Л. Олсен и С. Адоньевой «Миры русской деревенской женщины: традиция, трансгрессия, компромисс»: «Причитание представляет собой одну из традиционных практик, которые, как считается помогают и умершему, и скорбящим. Горе должно быть пережито публично, а причитания позволяют сделать это в социально приемлемой форме, «на миру» и посредством особым образом организованной речи»7. Причетницы, по мнению исследовательниц, – это особые женщины, обладающие особым даром, способные оказывать воздействие на всех участников ритуала. Они уже (и, как правило, не раз) пережили опыт утраты, они «знают» о том, как выглядит жизнь после смерти и как с этим миром (другим местом) можно коммуницировать при помощи специальной поэтической речи. С помощью повторяющегося речитатива они могут входить в особое состояние, из которого они могут видеть «скрытое» и общаться с теми, кто там уже ждет покойного (и порою ждет саму причетницу).
По замечанию , подобное выплакивание, происходящее в музыкально-словесном ритмическом звучании, выполняет ритуальную и психосоматическую функцию: в словах «выплакивается» горе и тоска, негативные переживания вытесняются, преобразуются в позитивную энергию. Причитание, с одной стороны, адресуется самому умершему, которому рассказывается о том, что будет ждать его в загробном мире, самим предкам, которых причетница просит уже «прибрать» и ее, а с другой стороны, одновременно адресуется ближайшим родственникам покойного (супругу, детям, внукам), соседям, друзьям и знакомым – словом, всем тем, кто понес утрату и скорбит. Более того, текст причета в прошлом оформлял конкретный ритуальный шаг, этап культурного и реального перехода: плач-вопрошение (констатация смерти); плач-оповещение (во время прихода соседей); плач при вносе гроба и т. п8.
Однако в последние десятилетия традиционный русский похоронным обряд претерпел значительные изменения. В некоторых регионах России появились похоронные организации, предоставляющие довольно широкий спектр услуг: начиная с обмывания тела и транспортировки его на кладбище, заканчивая помощью в оформлении документов9. Изменение порядка проведения похоронного обряда отражается не только в смене участников и ритуальных специалистов на некоторых этапах подготовки покойного к похоронам и непосредственного их протекания, но и в наличии принципиально новых по сравнению с традиционными публичных речевых практик – надгробных речей.
В своем докладе я буду опираться на данные двух последних (2015 и 2016 гг.) фольклорно-антропологических экспедиций филологического факультета СПбГУ на Русский Север (Архангельская область, Мезенский район), в ходе которых исследователям (в том числе и мне самой в 2016 г.) удалось зафиксировать два похоронных обряда. В первом случае хоронили мужчину 1937 г. р., во втором случае – женщину ок. 1950 г. р. В обоих случаях речи произносились над гробом с покойным сразу после выноса его из дома и перед отправлением на кладбище.
В первом случае надгробную речь произносил глава сельсовета (кроме него, больше никто не выразил желание высказаться), во втором случае похороны были более масштабными, на них собралась в прямом смысле вся деревня, и здесь уже, кроме главы, надгробные слова произносились председателем Совета ветеранов и тремя коллегами усопшей (одна из которой являлась ее близкой подругой). Помимо этого, на похоронах был распорядитель, который вел всю церемонию: он произнес речь первым, а затем приглашал высказаться других. Таким образом, произнесение надгробных слов было регламентировано, очередность произносивших была задана распорядителем: председатель сельсовета, председатель Совета ветеранов, коллега-подруга и еще две коллеги. Примечательно, что распорядитель всех вызывал поименно, а последняя говорящая вышла произнести речь уже по собственному желанию, спонтанно, отозвавшись на его предложение: «Так, товарищи, кто еще слово прощания скажет?». Интересно и то, что после этого призыва в толпе возникло некоторое замешательство, и только после перешептываний: «– Сказать? – Скажи. – Чё сказать? – Скажи-скажи, от нашего-то коллектива», – одна из присутствующих все же вышла произнести прощальное слово.
Вопреки распространенному мнению, содержание анализируемых мною надгробных речей не всегда сводилось к перечислению трудовых или общественных заслуг покойного и набору стереотипных личностных характеристик10. И если в надгробной речи по материалам экспедиции 2015 года центральным моментом высказывания действительно стало упоминание профессионального достижения умершего, значимого для всей деревни («Первым, кто дал электросвет нам в древню – это был дизелист на нашей электростанции – это было в 63-м году, октябрь месяц. Все, наверно, люди постарше этот момент помнят: когда мы с керосиновых ламп перешли на именно на электроосвещение»11), то в надгробных речах с похорон, зафиксированных в 2016 году, присутствовали уже личные воспоминания говорящих об умершей – как о ней самой, так и о каких-то эпизодах из ее жизни, о моментах, прожитых говорящими с ней вместе – и даже цитировались ее собственные высказывания (более всего это содержится в слове прощания, сказанном коллегой-подругой):
«Когда я сюда приехала, сразу стали вместе работать и сразу стала ходить к ней в гости. Ей было можно доверить свои тайны. Она доверяла нам, подругам-друзьям, свои тайны. Всегда собирала веселые дни рождения. Один из них был всего три месяца назад, но кто бы мог подумать, что так будет. Очень переживала, что родилась в распуту. Все шутила, все весело говорила: «В распуту одни беспуты», но что сделаешь… Дети очень редко бывали на дне рождения: апрель – это у нас безвылазные дороги непролазные, нет пути-дороги. Зато умерла, видите, в какое сухое светлое время, когда все смогли приехать и все проводить ее в последний путь. Много, конечно, у нее здоровья унес пожар. Сколько надо все-таки вот сил иметь, чтобы взять икону и просто сидеть на повети. Говорит: «Я уйду, и дом сгорит». Крыша прогорела – она очень переживала, ведь ниоткуда ни доски, ничего не было. Природная скромность не позволила ей даже избушку, сгоревшую оценить больше, чем в одну тысячу рублей, а чего в наше время эта тысяча…»12 13.
Адресованы эти речи, с одной стороны, всем жителям деревни, присутствующим на церемонии, что констатируется в самом начале высказываний:
«Уважаемые земляки, односельчане. Сегодня мы в последний путь провожаем нашего односельчанина…».
«Так, товарищи, минуту внимания! Все мы сегодня собрались здесь по печальному случаю».
«Дорогие жители деревни, сегодня мы провожаем в последний путь жительницу нашей деревни…».
С другой стороны, каждое надгробное слово оканчивается выражением соболезнования, адресованного родным и близким покойного, причем дети перечислялись в обоих случаях поименно и в первую очередь:
«Поэтому сегодня мне хочется искренне вынести, выразить соболезнования детям: С. Л., Т. Л., А. Л., В. Л., внукам, его внукам, родным и близким».
«Выражаем соболезнования М., А., В., И. – всем детям, внукам, правнукам, всей родне по поводу смерти дорогого человека».
«И от имени многих знакомых выражаем глубокие соболезнования детям: М., И., А., В., и внукам, внучкам, маленькой правнучке».
Однако сразу же после выражения соболезнования родным и близким идет обращение к самому покойному, личное прощание с ним, просьба простить, если что-то было не так, обещание всегда помнить:
«Спи спокойно, тебе пухом».
«Прощайте, Т. П.».
«Т. П., пусть земля тебе будет пухом! Прости нас, если обидели».
«Пусть, Т. П., земля м-ская тебе будет пухом, а мы будем помнить тебя всегда».
Обращает на себя также и стилистическая оформленность высказываний. Рядом со стереотипными словесными формулами зачина и концовки: «сегодня мы в последний путь провожаем», «ушла из жизни житель деревни…», «сегодня мы пришли проститься с…», «ушла от нас великая труженица, прекрасная женщина, самая добрая мама», «наша память о нём, наверно, останется навсегда», «выражаем соболезнование всем родным и близким», «желаем стойко перенести эту утрату», и т. п. мы встречаем просторечные фразы и выражения: «У меня тоже была банка направлена вечером идти, идти снести банку обратно она просила. Но никак: забегалась, никак вот не могла сходить», «Всегда ранёхонько на работу прибежит, впереди нас побежит», «Сколько у ей было здоровья!». Но в целом, все говорящие старались соблюсти официальный стиль высказывания, придающий, как им, наверное, казалось, особый вес и значительность их словам в весьма болезненной и сложной ситуации прощания с покойным:
«Весь жизненный путь он прожил у нас в деревне со дня рождения вот по сей день. Создал семью, растил ребят, детей, работал, сначала в колхозе, затем в совхозе, затем вышел на заслуженный отдых».
«Всегда показал себя именно достойным работником, был общительным, любил общаться с населением».
«Так получилось, что рано ушла она из жизни».
«Мы запомним ее веселой женщиной, великодушной».
Нетрудно заметить, что строение некоторых предложений подчиняется приему синтаксического параллелизма – нанизывания синтаксически однотипных конструкций, которое удерживает внимание слушателей и усиливает эффект сказанного.
Однако меня как исследователя интересует не только фиксация формы и содержания надгробных речей, но и обоснование того, что заставляет прибегать к речевым клише, говоря о смерти, и зачем вообще что-то говорить на похоронах в такой стереотипной и подчас обезличенной форме.
С одной стороны, травматический опыт, связанный со смертью (как и любой опыт), нуждается в вербализации. С другой стороны, сделать это невозможно, ведь, как правило, у нас нет речевых средств, которые могли бы адекватно передать наши переживания (возможно, именно поэтому одной из распространенных форм коллективного выражения скорби является «минута молчания», и во время похорон, записанных в 2016 году, она была объявлена сразу после окончания произнесения надгробных слов).
Исследователи травмы полагают, что травматический опыт «не поддается окончательной символизации»14. Поэтому, чтобы выразить свои чувства, людям приходится обращаться к языковым клише15. Клише же, по мнению Н. Козловой, в принципе необходимы человеку, чтобы «жить вместе с другими»: «Клише обращены к собеседнику как протянутая рука социальной близости, они играют роль в обеспечении социальной солидарности», которыми, впрочем, он может заполнять и существующие коммуникативные пустоты16.
Произнесение надгробных речей — это не просто выражение эмоций индивида, но коллективная практика членов сообщества, которая помещает их в единое психическое состояние: участники коммуникации становятся «объединены общей реальностью прозвучавшего слова»17. Коллективные практики, в том числе дискурсивные, укрепляют социальные связи, не позволяют обществу распасться18. Таким образом, становится понятно, что людям они необходимы как социально одобренный способ консолидации и мобилизации сообщества в особо острые для него периоды, к которым, безусловно, относится смерть одного из его представителей.
Произнесение прощальной речи также является некоторым способом коммуникации с самим покойным, как с субъектом, которого необходимо проводить в другое место и тем самым в социальном смысле обозначить, оформить подобные проводы. И если раньше причётница являлась тем ритуальным специалистом, который в речевом плане оформлял переход участников обряда в иной статус, то сейчас, в том числе в связи с тем, что в деревнях остается все меньше женщин, умеющих плакать, перед людьми наиболее остро встала необходимость речевого оформления некоторых элементов похоронного обряда. Однако характерно при этом, что как на похоронах 2015 года, так и на похоронах 2016 года присутствовали плакальщицы, исполнявшие традиционное причитание (в первом случае это происходило над гробом в машине по дороге на кладбище, во втором случае – во время прощания в доме покойной, т. е. на самом деле в тех местах, в которых далеко не все могли бы включиться в ситуацию прощания с покойным).
В современной похоронной культуре не существует жанров, кроме надгробных слов, которые могли бы хоть как-то выступить альтернативой традиционному причитанию и восполнить недостаток средств символизации чувств, являясь при этом легальным и социально одобренным способом их выражения на публике. Как писал , в современной культуре «развиваются основные тенденции погребальной традиции: стремление изолировать умершего, избавить живых от его порой опасного присутствия и тяга к сохранению связи с покойным, регулируемая специальными ритуальными средствами и артефактами, будь то поминки, надгробие или эпитафия»19, и произнесение надгробных слов, по моему мнению, как раз и является одним из таких ритуальных средств.
Библиография
Адоньева, фольклора. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; «Амфора», 2004. – 312 с.
Байбурин, в традиционной культуре. Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. – СПб.: «Наука», 1993. – 321 с.
Герасимова, плача в севернорусских причитаниях // Прагматика текста: фольклор, литература, культура. – СПб.: Изд-во РИИИ, СПбГУ, 2012. – 336 с.
Козлова, люди. Сцены из истории. – М.: Европа, 2005. – 526 с.
Олсон, Л., Адоньева, С. Традиция, трансгрессия, компромисс: Миры русской деревенской женщины. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – 440 с.
Панченко, : добрые, злые и непонятно какие // Отечественные записки. 2013. № 5. [Электронный ресурс. режим доступа:] http://www. strana-oz. ru/2013/5/mertvecy-dobrye-zlye-i-neponyatno-kakie (дата обращения 29.01.2017)
Рикёр, П. Время и рассказ. Т.1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб.: Университетская книга, 1998. – 313 с.
Серто, М. де Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. – 330 с.
Соколова, без покойника: трансформации традиционного похоронного обряда // Антропологический форум. – 2011. – № 15. – С. 187-202.
Ушакин, С. А. «Нам этой болью дышать?» О травме, памяти и сообществах // Травма: пункты: Сборник статей. М.: Издательство журнала «Неприкосновенный запас», 2009. – С. 5-41
Durkheim, E. The Elementary Forms of Religious Life. London: GEORGE ALLEN & UNWIN LTD, 2012. URL: http://www. gutenberg. org/files/41360/41360-h/41360-h. htm#Page_389 (дата обращения 15.01.2017)
1 М. де Серто, Изобретение повседневности. 1. Искусство делать. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. – C. 315
2 Там же, С.315
3 Там же, С.316
4 , Ритуал в традиционной культуре. Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. – СПб.: «Наука», 1993. – C.101
5 Л. Олсон, С. Адоньева, Традиция, трансгрессия, компромисс: Миры русской деревенской женщины. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – С.328
6 П. Рикёр, Время и рассказ. Т.1. Интрига и исторический рассказ. М.; СПб.: Университетская книга, 1998. – С.95.
7 Л. Олсон, С. Адоньева, Традиция, трансгрессия, компромисс: Миры русской деревенской женщины. – М.: Новое литературное обозрение, 2016 . – С.339
8 , Поэтика плача в севернорусских причитаниях // Прагматика текста: фольклор, литература, культура. – СПб.: Изд-во РИИИ, СПбГУ, 2012. – С.112-113.
9 Подробнее см.: , Похороны без покойника: трансформации традиционного похоронного обряда // Антропологический форум. – 2011. – № 15. – С. 187-202.
10Довольно удачно подобную практику составления надгробных слов описал в новелле «Компромисс одиннадцатый» : «Наутро текст моего выступления был готов. «Товарищи! Грустное обстоятельство привело нас сюда. Скончался Хуберт Ильвес, видный администратор, партиец, человек долга..." Далее шло перечисление заслуг. Несколько беллетризированный вариант трудовой книжки. И наконец - финал: "Память о нем будет жить в наших сердцах!..» или далее: «Распорядитель потребовал тишины. Заговорил первый оратор с вельветовой новенькой шляпой в руке. Я не слушал. Затем выступали другие. Бодро перекликались мальчики с телевидения.
- Прямая трансляция, - сказал Быковер. Затем добавил: - Меня-то лично похоронят как собаку.
- Эпидстанция не допустит, - реагировал Альтмяэ. - Дорога к смерти вымощена бессодержательными информациями».
11 ФА СПбГУ, DV15_Arch-Mez_111, Архангельская обл., Мезенский р-н. зап. 08.07.2015
12 В конце данной речи говорящая сочла уместным прочесть стихи, найденные по случаю в Интернете:
«Уйти, покинув этот свет,
Уйти от всех, не оглянуться,
Уйти, где зла и горя нет,
Лишь раз уснуть и не проснуться».
13 ФА СПбГУ, DV16_Arch-Mez_138, Архангельская обл., Мезенский р-н. зап. 25.07.2016
14 , «Нам этой болью дышать?» О травме, памяти и сообществах // Травма: пункты: Сборник статей. М.: Издательство журнала «Неприкосновенный запас», 2009. – С.16
15 Там же, С.15
16 , Советские люди. Сцены из истории. – М.: Европа, 2005. – С.42
17 , Прагматика фольклора. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; «Амфора», 2004. – С.37
18 E. Durkheim, The Elementary Forms of Religious Life. London: GEORGE ALLEN & UNWIN LTD, 2012. [Электронный ресурс]
19 , Мертвецы: добрые, злые и непонятно какие // Отечественные записки. 2013. № 5. [Электронный ресурс]
