Живое зияние. Памяти поэта Алексея Парщикова
У кого-то свои примеры, а для меня лучшая иллюстрация того, что такое метареализм в поэзии, стихотворение Алексея Парщикова "Сом": "Нам кажется: в воде он вырыт, как траншея. / Всплывая, над собой он выпятит волну. / Сознание и плоть сжимаются теснее. / Он весь, как чёрный ход из спальни на Луну. // А руку окунёшь - в подводных переулках / с тобой заговорят, гадая по руке. / Царь-рыба на песке барахтается гулко, / и стынет, словно ключ в густеющем замке". Помимо космических, здесь присутствуют земные, жидкие, телесные, даже физиологические сближения. Впрочем, перевести этот шедевр метареализма на обыденный, практический язык нельзя, да и, наверное, не нужно. Остаётся только согласиться, что, когда сталкиваешься с чем-то трудно объяснимым, возникает навязчивое желание разгадать тайнопись, постичь поэтический шифр.
"Сом", скроенный из череды внезапных, почти бредовых, нарочито "тёмных", стремительно движущихся, как бы взаимоисключающих друг друга, метафор, вдруг вскрывает люк в такую густую и непроницаемую потусторонность, что становится чуть страшно за рассудок. Но тут же, в зияниях речевой материи, за тесными словами родного языка, одновременно вторгаешься в такую подлинность, мгновенно чувствуешь такую не выдуманную правду, что исчезают все сомнения: поэзия точно есть форма если не ясновидения, то вчувствования. И это отнюдь не преувеличение.
Когда в библиотеке на Конной мне объявили о том, что намечается вечер памяти поэта Алексея Парщикова (1954 - 2009), посвящённый 60-летию со дня его рождения, в сознании сразу всплыл полузабытый термин из середины 80-х: метареализм, обычно употребляемый в паре со своим неуклюжим собратом: метаметафоризмом. При первом приближении метареализм — это нечто, пребывающее "за", или "над" реальностью, то есть какая-то иная реальность, даруемая поэтам-метареалистам, и, следовательно, нам, их читателям, а метаметафора — это инструмент по извлечению смыслов. Метареализм изобрёл Михаил Эпштейн, метаметафору придумал Константин Кедров ("Метаметафора - это метафора, где каждая вещь — вселенная", 1983).
С манифестами Кедрова конкурируют дефиниции Эпштейна, и не только потому, что они кажутся более прицельными; они как будто прямо объясняют поэзию Парщикова: "Метареализм — это новая форма безусловности, открытая по ту сторону метафоры, не предшествующая ей, а вбирающая её переносный смысл. "Мета" — общая часть таких слов, как "метафора", "метаморфоза", "метафизика". "Метареальность" — это реальность, открываемая за метафорой, на той почве, куда метафора переносит свой смысл, а не в той эмпирической плоскости, откуда она его выносит. Метафоризм играет со здешней реальностью, метареализм пытается всерьёз постигнуть иную. Метареализм - это реализм метафоры как метаморфозы, постижение реальности во всей широте её превращений" (Тезисы о метареализме и концептуализме, 1983).
Тут вместо слова "метареализм" можно свободно подставлять фамилию "Парщиков", не ошибёшься.
Признаюсь, что в юности стихи Алексея Парщикова и других метареалистов стали для меня откровением, я тогда слишком рьяно уверовал в своего рода "сциентизм" поэзии, иначе говоря, в то, что поэтическое движение во времени и пространстве подобно научной революции, и после вершин метареализма писать стихи "по старинке" нет никакого смысла и надобности. Разумеется, это был юношеский максимализм заодно с излишним доверием к литературным манифестам. А ведь у Парщикова в истории русской поэзии имеются гениальные предтечи: символисты, особенно — Андрей Белый; будетляне — Маяковский, Кручёных, Хлебников и другие (само понятие "заумь" родственно метаметафоре: буквально "то, что открывается за умом", за пределами рационального познания); имажинисты, включая Есенина периода "Кобыльих кораблей" и "Пантократора", и поэты-обэриуты; наконец, Андрей Вознесенский. Поэтический дар Парщикова полностью оправдывал бытование самого термина "метареализм". Если бы Парщикова не было, в легитимности "метареализма" можно было бы и усомниться. С наличием же Парщикова эти сомнения отпадают сами собой. Метареализм Парщикова — это поэзия per se (в чистом виде), хотя объективацией очередного "изма" задачи поэта, само собой, не исчерпываются.
Вывод здесь, собственно, один: Парщиков — поэт безусловно гениальный, продолживший эксперименты с русской метафорой; поэт, добивавшийся от поэтического текста каких-то иных и новых художественных качеств. И когда я шёл на вечер памяти Алексея Парщикова, единственное, чего я ожидал, услышать подтверждения своим собственным ощущениям и рефлексиям. К счастью, ожидания оправдались.
Запись видеоконференции http://bibliopskov. ru/central2014.htm#20 сегодня доступна на сайте Псковской Централизованной библиотечной системы, и каждый ревнитель русской поэзии может внутренне присоединиться к прозвучавшему разговору. В беседе по скайпу участвовали друзья и коллеги Алексея Парщикова из Кёльна и Москвы - филолог Светлана Шрон, поэт Демьян Фаншель, вдова поэта Екатерина Дробязко, поэт и сценарист Андрей Тавров, переводчик и издатель Александр Давыдов. Псков представляли поэт Артём Тасалов и организатор вечера — библиотекарь Татьяна Котова.
В зачине встречи Артём Тасалов назвал вышедших в он-лайн людей "экзотическими птицами", что, конечно, верно. Поклонники Парщикова воспринимаются необычно (как изыск восприятия или особое умственное извращение) даже на фоне слегка шибанутых завсегдатаев поэтического клуба "Лира", что уж говорить об условном среднестатистическом читателе. "Для меня Парщиков — явление уникальное. Я шёл всегда от его личности к поэзии, а не наоборот. - , начиная разговор. - Я не знаю, должна ли поэзия идти по его пути? Скорее всего, это просто невозможно. Потому что представить его стихи в отрыве от его личности я не могу.
Читатель, чтобы понять его стихи, должен реконструировать, как динозавра, облик Парщикова". И Александр Давыдов рассказал занятную историю о том, как в начале 90-х группа московских интеллектуалов, в том числе и Парщиков, приехала в Псков на встречу с местной интеллигенцией. "Мы считали себя личностями выдающимися. Парщиков тогда был в зените своей славы. Мы думали, что Псков вполне столичен, и местная интеллигенция нам просто прохода не даст. Однако проход очень даже дали. На встречах присутствовало две-три библиотекарши сонные, а может, и не сонные... Мы хорошо провели в Пскове время, выпивая в своём номере. Ну, а то, что нам в Пскове указали наше истинное место, может быть, оказалось и полезно. Мы осознали, что Москва и наш круг — не есть вся Россия. Поэтому мне очень приятно, что вы устроили эту видеоконференцию, это как бы реванш Алёши Парщикова в Пскове, увы, посмертный".
Андрей Тавров, сосредоточился на метафоре Парщикова: "Ни до него, ни после него никто не был способен создать такую метафору". Последовали примеры, в частности, цитата из стихотворения Парщикова "Бегство-1": "Душно в этих стенах — на коснеющем блюде впотьмах / виноградная гроздь в серебре, словно аквалангист в пузырях. // В вазах — кольца-шмели с обезьяньими злыми глазами. / Отхлебнуть, закурить на прозрачном аэровокзале. // То-то скулы в порезах бритья — не ищи аллегорий — / утром руки дрожат, нету вечера без алкоголя. // Это Патмос ли, космос в зерцале, мои ли павлинии патлы? / Со стремянки эволюционной тебя белые сводят халаты. // Будешь проще простого, хвостатый, а когти, как лыжи. / Разве, как на усищах гороха качаясь, мы стали бы ближе?" Посмотрите, какой снайперский выстрел! - Воскликнул комментатор. - Парщиков был мастером таких "подглядок". Но я имею в виду не столько стилистику, сколько присутствие в его поэзии живой пустоты. Он открывает читателям совершенно иное пространство, и делает это при помощи именно метафоры, поскольку в метафоре изначально заложено зияние. Алексей — поэт разлома, зияния. Один французский исследователь назвал это зияние "мёртвой зоной". Но на самом деле эта зона живая. Это то зияние, откуда возникают все вещи мира. Метафора — это звук Творения, это живая пустота, предшествующая всему. Вот Парщиков этим пространством владел виртуозно. И у меня создавалось даже ощущение, что Парщиков не хотел туда, в этот метафорический промежуток, особо глубоко залезать. Во всяком случае все разговоры на религиозные темы он придерживал..."
Разговор о метафизике метафоры Парщикова поддержал Демьян Фаншель: "Если говорить о метареализме как приёме, то Парщиков пытался выразить универсалии, то есть идеальные пра-образы вещей", - сформулировал Фаншель.
Артём Тасалов задал вопрос: "Почему Парщиков столь сложен для восприятия?"
Один из ответов предоставил Андрей Тавров: "Сейчас читатель не хочет делать усилия. Но только после усилия читателю открывается то, чем он не владел. Правда о себе, о мире, о чуде этого мира. А всё это происходит через поэтов. Текст поэта награждает читателя вещами более ценными, нежели деньги, - вещами нетленными. Поэзия имеет дело с вещами разрушимыми и неразрушимыми. У Алёши есть мотив охоты. Поэт выходит на охоту, чтобы запечатлеть предмет, настолько точно его увидеть, чтобы предмет стал одновременно достоянием языка и достоянием обихода. Поэт прививает временные вещи-ветки на неразрушимый ствол мира".
Чтобы убедиться в наличии живородящей словесной ткани, достаточно зайти на сайт Алексея Парщикова. Вслух вроде бы этого никто не произнёс, но мысль о сакральности поэтического текста внутренне сама собой подразумевалась.
Мне вообще чужд пафос и всякая романтическая мистика с её бродячими анахоретами, но слово "священнодействие" по отношению к поэзии Парщикова абсолютно уместно. Поэтический дар, сродни религиозному чувству, возвращает читателя туда, в ту живую зону, где сам первородный Адам давал имена вещам. Адам мёртв, а Проводник жив. Сталкером служит Поэт. И одна из его фамилий — Парщиков.
Саша ДОНЕЦКИЙ
