Рефлексия над историей и художественный нарратив
Нарратология – «рассказанное Я» – одна из граней обсуждаемого в рамках заявленной на конференции проблематики. Нарративу как эмоционаной, аффективной, а не доктринерской этике уделяется внимание в современной гуманитарной науке (Ф. Анкерсмит, У. Бут, В. Лабов, , С. Алексиевич, современные историки нарратива, история ментальностей, психоистория). Повествование о себе с необходимостью оказывается в одном ряду с признанием негодяя или с завещанием преступника, с историей болезни, со свидетельскими показаниями или исповедью священника. Это условие подлинности в ситуации неизбежно завышенных этических требований, предъявляемых самому себе.
Одно из ярких имен последних лет – Рената Литвинова - выступает в 2004 году с нарративом (мемуарно-художественным) о своей жизни. Показательны темы и примеры.
Ностальгия по советскому большому стилю искусства:
Кто был вашей первой любимой актрисой?
-Конечно, Любовь Петровна Орлова. Я ж советский ребенок, как ни крути. Для меня навсегда останется шедевром фильм «Весна». И «Светлый путь» с его булгаковскими полетами над Москвой и этой загадочной фразой, которую она произносит в Кремле: «Сердце бьется, бьется, бьется – и добьется своего!». А как она входит в зеркала – это ж постмодернизм какой-то!
Мне кажется, я все время ходила в кино. Одна я очень регулярно посещала по воскресеньям детские сеансы, на десять утра. Смотрела всякую «Русалочку», что-то такое. Когда в школу пошла, стала бегать на все подряд. Надену какие-нибудь каблуки – и понеслась душа в рай.
Воспоминания о советской школе:
Ненавижу школу. Поэтому детство очень не люблю вспоминать, все эти общественно-капитальные детские связи, эти школьные годы отвратительные… И когда одно время мне звонили и говорили: « Собирается наш класс», я думала: «Боже мой, лишь бы не видеть этот класс никогда в жизни». И чем дальше я встречаю каких-то посланников из той жизни, тем больше они подтверждают плохую репутацию, которой пользуется у меня школа.
Воспоминания о себе самой - в специфике деперсонализации:
Боже мой, как мне нравится та Рената! Я часто вспоминаю о себе именно 24-летней и все время думаю: «Наверное все-таки там, в двадцать четыре года, она умерла». Потому что она была полностью беззащитна. И потом родилась другая. Такая – более сильная. Но мне жалко ту Ренату, она была, конечно, прекрасна. Мне исполнилось 24 года. Когда ко мне ходили актеры на пробы в «Богиню», я спрашивала всегда с такой болью в голосе: «Сколько вам лет?» Если мне говорили : «Двадцать четыре» я отвечала: «Боже мой, я полна сочувствия»!» Я считаю, что это рубеж - самое трагическое время в жизни человека.
Неправдоподобие историй, причудливая комбинация мифов, стереотипов, «бывальщина»:
Меня особенно впечатляла одна история, которую она рассказывала про брата отца ее. Про то, когда была советская власть, кулаки, вот эта гадость вся, и про то, какой он был страдалец. Он ехал на станцию на телеге, и его перепутали с человеком, который отбирал хлеб, раскулачивал. Он исчез вместе с телегой. Пропал, не смогли его найти. А тогда не только отбирали хлеб, но и разоряли церкви. И в разрушенной церкви, в который был пробит купол, раскурочен пол так, что вместо пола земля была, прямо посреди церкви начала расти пшеница. Представляете, взошла пшеница посреди церкви… Естественно, всей деревней туда рванули и раскопали землю. И нашли моего родственника. Оказывается, его кулаки поймали, разрезали ему живот, засыпали внутрь живота пшеницу и зарыли его. А пшеница взошла – и так его нашли. Бабушка, наверное, насочинила отчасти…но все равно очень магическая история….
Город в жизни человека, гений места и идея о новом человеке без корней:
Говоря образно, если есть Москва, то моя тогдашняя жизнь происходила на окраинах, в Бирюлево-Товарных каких-нибудь. Вот если есть какие-то парадные, где играют «Прощание славянки», то я была в тупиках, отстойниках, куда сплавляют все составы. Что я там делала – поди знай, когда в это момент могла находиться вообще в самом эпицентре. Почему-то как только происходило что-нибудь самое интересное, я тут же, в это самый момент, залетала на Бирюлево-Товарное, пролетала там по железнодорожным путям и проверяла названия составов.
Материальные ценности:
Полная какая-то расконцентрация была. Никаких четких заданий. Знаете, я сейчас удивляюсь на детей, как я называю молодежь, какая у них четкость целей материальных. Иногда это очень удручает. У меня в их возрасте этого вообще не было. Я стояла под небом спрашивала: «Боже, ну скажи, чего же мне хотеть? У меня и так все есть». И Боже отправлял меня в путешествие. По таким местам, которые не исчерпаешь - будешь исчерпывать всю жизнь свою. Я почему говорю, что точно верю в существование своих небесных ангелов, которые меня оберегали, потому что в тех путешествиях были точки и более дальние, чем Бирюлево, и более опасные. Моя мама прочитает и подумает «Боже мой, что это было, Рената?»…Молодую душу посылали на задания. Отчеты о заданиях собраны в черновик, который никому не виден и которым я всегда буду пользоваться, - это и есть моя тогдашняя жизнь.
Отдельным феноменом выступает городская среда:
Диктор в метро так красиво поизносит: «Станция «Ба-аа-бушкинская». Зимой в этом отсеке Москвы особенно часто замерзают люди. Моя мама видит, что лежит человек, и сразу как врач подходит щупать пульс. В праздники на «Бабушкинской» люди сдружаются – от метро бьет салютом, гуляют компаниями, как в деревнях, и поют песни до рассвета. В аптеке у рынка свободно продаются шприцы и димедрол, под каблуками скрипят подкровленные иголки, а ночами в небе над метро дрожит одна «звезда» – то ближе подлетит, то дальше кружанет – то есть ведет наблюдение!
Коммунизм как недосягаемая цель:
При бабушке я знала о всех-пенсионерах–коммунистах в нашем районе. Это уже позже они вышли на нелегальное положение, встречаясь на сходках по квартирам или на скамейке у подъезда. Бабуля все время горячилась: «Товарищи! Товарищи!..»
Представления об ушедшей эпохе, ее ценности и ценностях:
Я снимала квартиру на проспекте Мира, в глубине там, где сталинские дома. И сама квартира была писательницы – лауреата Сталинской премии. Не Веры Пановой, а – как же ее? – Марковой. Или Макеевой. Или Прониной. Какие-то такие фамилии были модными тогда. Достигали успеха с такими ФИО, простонародными… Мне ее родственники сдавали. А писательница уже давным-давно – по могилам. Представляете, у нее на книжных полках стояли длиннющие огромные тома, собрания сочинений: Мао Цзэдун, Сталин, Ленин, - я читала все эти произведения. Там были и ее книги: такие богатые издания, на фото женщина в кофточке а-ля Алла Тарасова. Я решила вчитаться в ее произведения, все-таки в ее квартире живу. Но, надо вам признаться, что я ничего не помню из того, что я там прочитала. Помню, было что-то про деревню, про каких-коров, про каких-то дедов. Ну что-то такое – прямо категории «Б».
Вышеназванный нарратив - иллюстрация серьезного литературоведческого разговора о пересмотре канона литературы. Хорошо помню, как все эти «Сталевары», «Аристократы», Стряпухи», «Миллионы за улыбку», «Заседания парткома», «Вишневые омуты» сдавал в букинистический, и если были автографы с посвящениями, то выдирал их. Все это читалось, потому что мало значило. Каков сухой остаток литературы ушедшей эпохи? Такая дискуссия была бы крайне полезна. Играет роль не только фактор идеологизации, но и фактор времени. Произошел отказ от сакрализации художественной словесности в духе Белинского и соответствующего жреческого положения «инженеров человеческих душ». Первенцев, Стаднюк, Бабаевский, Бубеннов, Алесеев, их мало кто помнит, не говоря о Сафронове, Грибачеве, Кожевникове. Просматривал постановки Тверского театра тех лет: Шток, Штейн, Хикмет, Вирта, Шатров, Корнейчук, Боровик, Володарский, Проскурин, Погодин, Гранин, Грекова, Файко, Арро, Казакевич. Увы - большинство больше ставиться и обсуждаться не будут. Анастасия Вертинская написала, что в детстве думала, почему отец не пишет и не поет замечательные песни типа «Взвейтесь, кострами».
В советских средних слоях считалось хорошим тоном выписывать подписные издания. Помню двенадцатитомного академического Некрасова с его «Мертвым озером». Кто сейчас читает его с Панаевой прозу?
Среди журналов и книг по специальностям в нашей домашней библиотеке стоял и тот самый журнал «Роман-газеты» с повестью «Щ-номер». Этот журнал я принес на встречу с Солженицыным. Автор заметно приятно удивился, что среди прекрасно изданных книг последних лет был и такой журнал для автографа.
«Дачный сад» Каменогорского с ятью, «Рыбы России» Сабанеева со старинными браконьерскими способами ловли, «Москва и москвичи» Гиляровского – любимые книги моего отца. Дед любил воспоминания Витте – сейчас эти книги переизданы, стоят очень дорого, без них невозможно представить историографическую мифологию дореволюционной России. Историки до сей поры ломают голову над феноменом Витте, его деятельность снискала разные оценки. Был многотомный Мамин–Сибиряк, пафос освоения Сибири.
На полках библиотек и поныне предлагают себя Бабаевский ( и поныне здравствующий! ) с его «Кавалером Золотой звезды», Бубеннов с автографом деду, Полевой, с которым мы учились в одной школе, Вера Панова… «Белая береза», «Вечный зов», «Вишневый омут», «Кружилиха» – кто сейчас все это помнит?! А сколько теперь все это значит?! Небольшой, но весьма благополучный Аркадий Васильев, дочь которого стала известным автором постсоветской литературы, любима миллионами Россиян - «Гадюка», «Покойник с маникюром» и другие произведения Дарьи Донцовой.
И правда - есть литература, оставшаяся на века, где все навсегда, навеки сказано, и актуальная литература.
Помню, как на экзамене по советской литературе на втором курсе меня совестили за то, что я не удосужился прочитать всю нетленку тех лет: Залыгин «Соленая падь», «На Иртыше», Алексеев «Хлеб - имя существительное». Георгий Мокеевич Марков, «Стоговы». Все это читалось, потому что было актуально. Все это читалось, потому что значило мало.
Литературой отречения от главной правды назвал сочинения Алексея олженицын.
Мы безвозвратно утрачиваем дар читать бескорыстно, как в юности. Все более и более стремительные скорости ускоряющегося века отбрасывают чтение за ненадобностью, как забаву избранных.
Социализация при чтении традиционно рассматривается как благодать, тогда как это и некритическое усвоение норм, конформное подчинение нормам социума. Однако же в истории сохраняются парадоксальным образом и Керуак, и Миллер, и Берроуз, и Берджес, и Домбровский, и Платонов, и Лимонов.
Поразительно чудо книги, большее, чем чудо «Тайной вечери». Скажи мне, что читает твой народ. Скажи мне, что ты предлагаешь читать своему народу. В России, устремившейся в быт после долгих лет проскрипции частной жизни, нивелировки личностей – да и предлагаешь ли?
ЛИТЕРАТУРА
1.А. Васильев. Богиня. Разговоры с Ренатой Литвиновой. М., 2004.
