РУССКИЙ ЯЗЫК И РУССКАЯ ЯЗЫКОВАЯ ЛИЧНОСТЬ:
КТО МЫ И ОТКУДА?
Каждый человек по праву рождения наследует язык и становится восприемником укорененных в нем представлений о бытии. Поэтому именно язык, хранитель исторической памяти, создает тот фундамент, на котором выстраивается «жизненный мир» отдельного человека и народа в целом. А значит накопленный «языковой материал» () может рассматриваться как своеобразная «лента жизни» наших предшественников и современников. Более того, язык – это «орган внутреннего бытия» () всех его носителей в прошлом, настоящем и будущем. Поэтому изучение национальной языковой личности раскрывает экзистенциальный опыт этноса и тот уникальный ценностно-смысловой код, который обеспечил его развитие и жизнестойкость. С этой точки зрения, наследники языка и созданной в его пределах культуры – звенья единой цепи, связывающей нас с нашими историческими корнями.
Вместе с тем, по-прежнему укоризненно звучат для нас слова из речи , прочитанной в Московском университете по случаю открытия памятника : «Историческое чувство, иcторическое сознание!.. Да ведь это значит уважение к своей земле, признание прав своего народа на самобытную историческую жизнь и органичное развитие; постоянная память о том, что перед нами не мертвый материал, из которого можно лепить какие угодно фигуры, а живой организм, великий, своеобразный, могучий народ русский, с его тысячелетнею историей! Да не в том ли вся сумма наших бед и зол, что так слабо в нас во всех, и в аристократах, и в демократах, русское историческое сознание, так мертвенно историческое чувство!» [1: 279].
В наши дни, казалось бы, есть все условия для формирования исторического сознания и для восстановления той «связи времён», которая соединяет нас с эпохой становления славянской, а затем и русской языковой личности. К сожалению, всё обстоит гораздо сложнее. Чтобы не быть голословными приведем начальный фрагмент из широко используемого школьниками энциклопедического издания «История России»: «Древнейшая история славян окончательно еще не выяснена историками, их происхождение и прародина не установлены. Истоки исторической судьбы славян уходят в никуда. Ученые не имеют и жалких крох информации о тех временах – временах седой древности. В точности даже не известно, когда славяне узнали письменность. Многие исследователи связывают возникновение славянской письменности с принятием христианства. Все сведения о древних славянах дописьменной эпохи и извлечены историками из скупых строк исторических и географических сочинений, принадлежащих древнеримским и византийским авторам. На некоторые события пролили свет археологические находки, но как трудно бывает правильно истолковать каждую из них! Нередко археологи спорят между собой, определяя, какие из найденных ими предметов принадлежали славянам, а какие – нет. На каждую каплю твердого знания приходится по целому океану предположений и догадок. Таким образом, ранняя история славян не менее загадочна и таинственна, чем история Атлантиды. Не найдено пока никаких точныхсведений о том, откуда славяне пришли в Европу и от каких народов они происходят» [9: 110].
Не вступая в полемику с автором данного раздела (предоставим это право историкам), обратимся к истокам формирования русского языкового сознания, – а следовательно, и сознания исторического, – исходя прежде всего из тех данных, которыми располагает наука о языке. И здесь перед нами встает целый ряд вопросов.
В каком языковом пространстве-времени можно отыскать истоки этнолингвокультурного своеобразия славянской, а позднее и русской языковой личности? Прослеживается ли связь современного русского языка с его индоевропейскими корнями? Каковы тенденции, предопределившие формирование новых этнических языков на основе индоевропейского источника?
Возникновение собственно русского языка относится к периоду образования централизованного Московского княжества (XIV – XVI века), хотя тенденции, обусловившие становление русского, украинского и белорусского языков, были заметны, начиная с XII века. Но корни этих сравнительно молодых языков уходят в эпоху позднего неолита, когда индоевропейские племена расселились в Европе. Тогда же, в процессе длительной миграции, в некогда едином языке индоевропейского / арийского племени произошли значительные изменения, которые привели в последствии к формированию новых языков. Среди них назовем индийский, авестийский, хеттский, тохарский, армянский, греческий, латинский, албанский, романский, германский, кельтский, балтийский и славянский, позднее многих других отделившийся от индоевропейского праязыка.
Согласно Библейскому преданию, потомки третьего сына Ноя Иафета (> евр. ‘распространенный’, ‘расширенный’) после потопа «населили острова народов в землях их» (Бытие, 10:2 и сл.), став праотцами будущих индоевропейских племен. Славяне же ведут свой род от Рифата, который был внуком Иафета и жил к северу от Черного моря. Об этом сказано и в Лаврентьевском списке «Повести временных лет»: «языкъ словенскъ от племени Иафетова». Общеславянское единство нашло выражение в самоназвании всех славян – словене, т. е. «ясно говорящие, понятные друг другу». Со временем на основе общеславянского возникло 3 языка: западнославянский, южнославянский и восточнославянский. Что же касается лингвокультурного единства восточных славян, то оно было очевидно для автора «Повести временных лет»: «По славянски же говорят на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане. <…> А словеньский язык и рускый одно есть». Таким образом, словарный состав современного русского языка вбирает в себя подчас трудно различимые пласты индоевропейского (IV тысячелетие до н. э. – середина II тысячелетия до н. э.), праславянского (XVI век до н. э. – VI век н. э.), восточнославянского (VI – IХ века) и древнерусского (IX – XIV века) языков.
Но вернемся к проблеме прародины индоевропейцев. По мнению и , она располагалась «в пределах Восточной Анатолии, Южного Кавказа и Северной Месопотамии» [4: 23]. Называются и другие возможные варианты «первичного» расселения индоевропейских племен, среди которых Малая Азия, Балканы, дунайско-сербобалканские земли и Южная Россия. Согласно антропологическим исследованиям, предки германцев, славян, балтов и балтийских финнов занимали земли от Днепра до Рейна значительно раньше, в эпоху раннего неолита и мезолита (VIII – V тысячелетиях до н. э.). Тогда же на Русской равнине сформировался восточноевропейский расовый тип [4]. Выдвигалась и так называемая полярная гипотеза. Изучая Ригведу, священную книгу ариев, и древнейшие ведические тексты, индийский ученый-брахман собрал любопытные свидетельства об исходе арийских племен из Арктики и их последующем расселении в Европе и Азии [15]. Однако последние датировки освобождения северной части Европы ото льда (IV тысячелетие до нашей эры) исключают подобную интерпретацию. Таким образом, научное обоснование прародины всех индоевропейских языков и народов нуждается в продолжении исследований.
Чтобы выявить связь современного русского языка с индоевропейскими корнями, обратимся к ядру русского языкового сознания, которое объединяет наиболее значимые понятия: человек, дом, жизнь, плохо, большой, хорошо, нет, деньги, друг, дурак, лес, мужчина, хороший, день, много, любовь, стол, парень, дорога, мир, говорить, есть, дерево, время, жить, думать, я, разговор, свет, мой, красный, машина, страх, умный, долго, далеко, сильный, город, зеленый, черный, боль, всегда, море, муж, счастье, солнце, собака, кино, работа, вода, ребенок, радость, все, дело, плохой, смерть, быстро, женщина, книга, грязь, идти, старый, мальчик, белый, девушка, мужик, ум, маленький, сделать, очень, он, предмет, война, ночь, земля [13]. Анализ происхождения слов, входящих в ядро языкового сознания носителя русского языка, позволяет утверждать, что примерно 75% из них имеет доказанную или возможную связь с индоевропейским праязыком [18, 19, 20].
Для выявления тенденций становления славянской, а затем и собственно русской языковой личности, обратимся к древнейшим терминам родства, отмечая изменения семантики начальной индоевропейской формы вплоть до ее существования в речи современных носителей языка. При этом мы будем опираться на «Словарь индоевропейских социальных терминов» Э. Бенвениста [3], «Историю славянских терминов родства» [16], на труды , посвященные русской ментальности и человеку в Древней Руси [11, 12], на «Словарь живого великорусского языка» [5], этимологичеcкие словари и некоторые другие источники.
В рамках настоящей статьи рассматривается лексема отец (др.-русск. отьць),возникшая в результате череды преобразований. Как и другие славянские аналоги отець(укр.), айцец (белор.) отец (болг.), отац (сербск.), ojciec(польск.), otec(словац., чешск.), oиe(словеск.), данный термин является производным от праславянского *otьcь, восходящего в свою очередь к индоевропейскому термину *atta [‡]‘принадлежащий к родовому классу мужчин-отцов’. Обобщенное значение термина объясняется тем, что при смешанных брачных отношениях в эпоху матриархата все старшие мужчины большой экзогамной семьи становились отцами, поскольку кровное родство установить было невозможно. Что же касается самой фонетической формы *atta с характерным срединным удвоением согласного, то она рассматривается как выражение экспрессивности (фамильярности), свойственной обыденному речевому поведению [16: 22]. Возможно, форма отьць была образована от индоевропейской основы с помощью суффикса - ьць(ср. брат – братец) и изначально имела уменьшительное значение ‘младший представитель родового класса отцов’ [20: 87].
Но в индоевропейском языке, различавшем сферу обыденного и сакрального, был еще один термин *pəter, который изначально использовался как обращение к верховному богу-отцу. Так, например, латинская форма Jupiterобразована путем соположения от dyeupater‘небо-отец’. Архаичное мышление, основанное на жестком различении священного и мирского, исключало употребление сакрального понятия *pəter применительно к природному отцовству. Тем не менее, наиболее распространенным называнием отца в языках индоевропейской семьи стал сакральный термин. Сравните: padre(исп., итал.), Pater(нем.), pиre(фран.), father(анг.) и др.. Кроме того, в праславянский язык вошло слово *bat’(j)a‘старший брат, отец, дядя, старший мужчина’, образованное от основы сакрального термина (*pə-ter) посредством экспрессивно усиленного начального согласного. Сравните: батя (русск.), батько (укр.), батька (белор.), баща (болг.), башта (сербск.), bat’a(чешск. диалект.) и др. Что же касается называния «бога-отца», то славяне использовали словообразовательную модель со словом бог: Четыребог, Белобог, Чернобог, Стрибог, Дажьбог, а также известный лишь по ритуальным песням и заклинаниям Велибог ‘бог-распорядитель земных благ’. А наименование древнеславянского неба-отца Сварога восходит к svarga(санскрит) ‘ходячее небо’, которое возникло вследствие преобразования лексемы sur‘блистать’ > suar = svar‘небо’ и прибавления суффикса ga‘идущий, движущийся’ [6: 575].
Чем же объяснить это, на первый взгляд, непоследовательное распространение сакрального термина на сферу обыденной жизни? И почему славяне утвердили профанический вариант наименования отцовства?
В поисках ответа на эти вопросы рассмотрим тот исторический контекст и соответствующий ему ценностно-смысловой (экзистенциально-аксиологический) базис, который лег в основу языковой концептуализации мира и бытия наших далеких предков.
К началу II тысячелетия до н. э. первичные славянские племена, находившиеся на стадии первобытнообщинного строя, по всей вероятности, занимали территорию, границы которой проходили по рекам Висле (на западе), Припяти (на севере), Днепру (на востоке) и до северных предгорий Карпат (на юге). Известно, что в XIV веке до н. э. праславяне оказались в кольце других племен некогда единого индоевропейского массива. На юге Балкан и в Пелопоннесе расселились протогреки, на северо-западе Балкан – иллирийцы, на Апеннинах – латины, к западу от Альп и Рейна – кельты, в Скандинавии – протогерманцы, а на восточном побережье Балтийского моря – балты. В ходе великого переселения народов (IV – VII века) прародина славян включала земли от Балтийского до Средиземного моря, от Эльбы до Волги и Днепра. Противостоять славянам Восточная Римская империя не смогла, и в VII веке началось заселение Балкан и Пелопоннеса. К XI веку территория расселения восточнославянских племен (Киевская Русь) «простиралась от бассейна Вислы на западе до Камы и Печоры на востоке; от Черного моря (устье Днепра) до Белого моря и «Студеного» моря (Ледовитого океана). Половина этого необъятного пространства представляла собой редко заселенные леса Севера с их охотничьими угодьями, но и эта освоенная земледельцами часть была достаточно обширна» [14: 403].
Активное продвижение славян по Европейскому континенту позволило говорить о «мягкой колонизации» (), возможной при условии определенной близости с коренными племенами. Немаловажную роль при этом играл славянский характер, отличавшийся, по мнению , динамизмом, трудолюбием, а также такими необходимыми в сложных жизненных обстоятельствах качествами, как выносливость, терпение, упорство и запасливость [10].
В возникшей языковой ситуации не скованный нормами языка-источника праславянский диалект развивался свободно и незатрудненно и в унаследованном от предков первобытном умозрении постепенно начали проступать своеобразные черты. Это нашло отражение, во-первых, в забвении невостребованной дублетной формы *pəter. А во-вторых, в переосмыслении наименований отцовства с обобщенным значением: самобытные ценностные представления славян наполнили их новым содержанием. Здесь мы имеем в виду обыденные слова *attaи *bat’(j)a, которые не только не исчезли с переходом к патриархату, как это случилось в других индоевропейских языках, но получили статус кровного родства.
Немаловажным представляется и то обстоятельство, что «первоначально члены рода употребляли термин otьcь как название ближайшего отца, который сам был в сущности ‘отцов’ (att-iko-s), т. е. происходил от старшего, общего отца (слав. *otъ, и.-е. *atta)» [16: 26]. В результате отец, дед, прадед и прапрадед, т. е. все кровные родственники по восходящей линии, считались отцами не только сыновей, но внуков и правнуков. Примечательным является и то обстоятельство, что, испытывая существенное влияние Римской империи (заимствование календарных терминов, некоторых ритуалов, мер веса, а также предметов материальной культуры), восточные славяне продолжали развиваться в русле семейно-родовых и общинных представлений, утверждавшихся на матриархальном ценностном фундаменте. Присутствие в языковом сознании семейно-родовых и общинных ценностей способствовало укоренению представления о себе как о части большего целого, а в конечном итоге - развитию коллективистской культуры.
В неславянских племенах развитие патриархальных отношений сопровождала, как представляется, иная языковая ситуация. Возросшие функции и авторитет главы семейного клана способствовали забвению обыденного термина (*atta), поскольку он не соответствовал новому положению отца. Огромную роль при этом сыграли контакты с Римской империей, основанной на патримониальной организации общества, которая не имела коррелята в отношении матери. В новых обстоятельствах табуированные запреты на употребление термина *pəter по отношению к физическим лицам становились всё менее жесткими. Лишенное сакральной коннотации, данное наименование стало использоваться по отношению к отцу в знак признания его особого статуса, а затем и для обозначения отцовства: *pəter‘высшее божество’ → pəterfamilias‘высший глава семейства’ → pəter‘отец в физическом смысле’. В итоге античные представления о человеческой индивидуальности, а также законодательство и речевая культура Древнего Рима со свойственной ей акцентуацией личностного начала способствовали развитию в западноевропейском регионе индивидуалистической культуры.
Позднее в состав русского языка, – в силу тесных контактов с Византией и западноевропейским миром, – вошел целый ряд слов, восходящих к индоевропейскому *pəter: патриарх (церковнославян. > греч.), патристика (церковнославян. > греч.), патриот (> немец. или француз. > латин. > греч.), патерналистский (> латин.), патримониальный (> латин.) и их производные. С принятием Православия, лексема отец существенно расширила свой понятийный объем, что нашло отражение в «Словаре живого великорусского языка» : «Богъ, Создатель, Творецъ, Отец небесный. Милосердный Отецъ молитву услышитъ. || Первое лицо или первая ипостась св. Троицы. Богъ Отецъ, Богъ Сынъ, Богъ духъ святый. || Почет, придаваемый всему духовенству <…> Отецъ Иванъ, iерей, священник, поп. Святые отцы, или святители, толковавшiе христiанское (православное) ученье. Отцы церкви, отцы собора, заседавшие на соборах. || Родоначальник, предок, прародитель. Отец рода человеческого Адамъ». Тогда же ласково-почтительное слово батюшка получило новое значение: «отецъ духовный, попъ» [5. Т. 2: 723-724; Т. 1: 55]. Аналогичным образом латинскоеpəter принято в качестве названия служителей культа и монахов, а также при обращении к ним.
Завершая краткое рассмотрение предыстории лексемы отец, обратим внимание на одну из отличительных особенностей языкового сознания, а следовательно, и на самобытный способ существования русской языковой личности. Здесь мы имеем в виду использование терминов родства в функции обращения к лицам, не связанным кровными узами с говорящим. В словарях современного русского языка подобное словоупотребление сопровождаются соответствующей пометой: просторечное, разговорное, доброжелательное, дружеское и др.
Для подтверждения высокой частотности подобных обращений в простонародной речи сошлемся на рассказ «Охота жить» о старом охотнике Никитиче и сбежавшем из тюрьмы парне: Садись, чего стоять-то? – Так не говорят, отец. Говорят – присаживайся; Дай еще выпить, отец; Не пропадем, отец; Охота жить, отец; Ты тоже не знаешь ее (волю – Т. В.), отец; Из тюрьмы бегу, отец; Не боишься меня, отец? Надо красиво пить; Всё, отец… Я ушел; Не сердись, отец; Пить надо не так, отец; Ложись и не шевелися. – Ну, дед!..; Отец, клянусь богом, чертом, дьяволом: продашь… Умоляю, старик; Ну, отец… ты даёшь. Как в кино…; Дошло, батя. Шутить мне сейчас что-то не хочется …; Выручил бы ты меня, отец…; Как сказать, отец…; Прямо иди. – Отец…; Спасибо, отец; Век тебя не забуду, отец; До свидания, отец, спасибо; Так лучше, отец, надежнее [21]. В результате в общение едва знакомых людей привносятся черты семейной близости с естественной для нее ориентацией на неформальное, доверительное и теплое взаимодействие. Отмеченная особенность позволяет говорить о своеобразии русской речевой культуры, а следовательно, и о самобытном способе существования национальной языковой личности, издревле впитавшей ценности семьи.
Поскольку анализ терминов родства будет продолжен, ограничимся предварительными итогами.
«Система координат» для называния отца, унаследованная от индоевропейского праязыка, претерпела существенные изменения в процессе образования новых языков из некогда единого источника. Принятие западноевропейскими этническими общностями античных патримониальных установок, привело к доминированию в оценке человека представлений о его уникальности, свободе, инициативности и способности к самореализации. Это сделало возможным постепенное вхождение сакрального термина в обыденную речь. Восточнославянский мир утверждал приоритетность отцовского начала на фундаменте традиционных семейно-родовых отношений и привычного речевого поведения, сохранявших матриархальные ценностные ориентиры бытия. Это обусловило преемственность ценностных представлений, благодаря которой новое не отрицало, а дополняло привычный уклад. Обращение к предыстории слова расширяет наши представления о вербально-семантической и концептуальной картинах мира и раскрывает лежащий в их основе экзистенциально-аксиологический код языка. С этой точки зрения, отмеченные в работе тенденции становления и развития языкового бытия суть модусы существования национальных языковых личностей.
Литература
1. Аксаков о Пушкине // , Аксаков критика. – М.: Современник, 1981. С. 263 – 280.
2. Афанасьев Древней Руси. – М.: Изд-во Экспо, 2006.
3. ловарь индоевропейских социальных терминов. – М.: Прогресс-Универс, 1970.
4. (редактор) Происхождение и этническая история русского народа. – М.: Наука, 1965.
4. , Иванов язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. I-II. – Тбилиси: Изд-во Тбилисского ун-та, 1984.
5. Даль живого великорусского языка. Т. 1 - 4. – М.: Русский язык, 1978 – 1980.
6. олный церковно-славянский словарь. – М.: Издат. отдел Москов. Патриархата, 1993.
7. , Топоров в области славянских древностей. – М.: Наука, 1974.
8. , Топоров мифология // Мифы народов мира. Т. I. – М.: Советская энциклопедия, 1980. С. 527 - 530.
9. История России. Энциклопедию для детей. Т. 5. Ч. 1 / Сост. . М.: «Аванта+», 1995.
10. О русском национальном характере. – М.: Ин-т национальной модели экономики, 1994.
11. Колесов человека в Древней Руси. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1986.
12. Колесов и ментальность. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2004. 13.Русский ассоциативный словарь. В 2 т. / , , . – М.: Астрель: АСТ, 2002.
14.Рыбаков Русь и русские княжества XII – XIII веков. – М.: Наука, 1982. 15. Тилак родина в Ведах. – М.: Фаир – Пресс, 2001.
16. Трубачев славянских терминов родства и некоторых древних терминов общественного строя. – М.: КомКнига, 2006.
17.Уфимцева : опыт еще одного самопознания // Этнокультурная специфика языкового сознания. – М.: Ин-т языкознания РАН, 2000. С. 139 – 163.
18. тимологический словарь русского языка: В 4 т. – СПб.: Терра - Азбука, 1996.
19. Черных -этимологический словарь русского языка. Т. 1 – 2. – М.: Русский язык, 1993.
20. Шапошников словарь русского языка. Т. 1 – 2. – М.: Флинта : Наука, 2010.
21. Шукшин жить. Рассказы. – Казань: Татарское кн. изд-во, 1978. С. 155 – 175.
