Мои коллеги

МОИ КОЛЛЕГИ

  На диване в учительской сидело приготовленное к сожжению чучело Пиночета. Учитель химии, женщина в годах, близорукая очень, проходя мимо, вежливо качнула головой:

  - Здравствуйте!

  Эх, прошли, пролетели те славные, стабильные года - годочки, когда мы жгли и топили Пиночета, благополучно дожившего до девяносто одного года, боролись за свободу разбойника Леонарда Полтиера, вырывали - таки из лап голода, пуская по кругу шапку с полновесными советскими рублями, бастующих английских горняков!

  А потом, за бесконечной кремлёвской панихидой, скользнули перестроечные восьмидесятые и постреволюционные девяностые…

  Подумаешь сейчас: если быть революционером - это страдать за идею, надеясь на светлое будущее, то, с учётом наших затянувшихся перемен, и мои коллеги, и ещё добрая половина страны - революционеры, и революционеры если не пламенные, то профессиональные, безусловно.

  Странно, почему - то именно девяностые вспоминаются наименее отчётливо. Вот «Прожектор перестройки»- помню очень хорошо, Листьева - в свитере, надежды, ожидания свои - самые грандиозные, а вот что касается девяностых… Это, должно быть, как со своими детьми: помнишь и шажок первый, и улыбку, и первое слово, фразу - первенца, потому что впечатления именно первые, а вот второй, любимый тоже и желанный, в памяти - до обидного фрагментарно.

  Так и с девяностыми: экономическая инновация, которая, кажется, была уже, политическая инициатива, потому что перед очередными выборами - вспышки, фрагменты, уже не привязанные к конкретным годам; и усталость, и механическое движение к пенсионному удостоверению, гарантирующему хоть какую-то стабильность.

  А ещё в памяти - люди, которые все эти годы находились рядом, мои коллеги.

  Как ни странно, считанные единицы в нашей школе ушли в те отчаянные годы из профессии. Причин немало. Крохотный сельский район в эпоху преобразований вовсе не был богат вакансиями; да и возросшая в связи с хлынувшими из расколотого Союза педагогическими кадрами конкуренция заставляла судорожно держаться за место, призрачное положение человека устроенного. Сыграла свою роль, чего уж греха таить, и определённая инертность учительского корпуса, сохранявшего отчаянную веру в нерушимость и обязательность государственных, бюджетных структур. И, наконец, были люди (конечно, были!), которые просто остались верны сделанному однажды выбору - служению школе детям.

  Более того, профессия для многих оказалась тем самым спасательным кругом, который позволял сохранить себя в смутное время проскальзывающих реформ.

  Но и рассказывать о коллегах как едином дружном коллективе, объединённом идеей педагогического самосохранения, наверное, всё-таки не стоит. Кто-то вдруг обнаружил в себе политическую неистовость и отправился в пикет, у другого открылись состоятельные родственники за границей, третьи просто, извините, успели заработать свою скромную пенсию.

  Но самое первое и объективное деление нас всех - это неожиданные взаимоотношения со своей собственной учебной дисциплиной!

  Первые, условно благополучные, уверенно держались за свои монументальные таблицы Брадиса и Менделеева, приставки «пре» и «при», непарноперистые края листовой пластинки, правило, ёлки-палки, буравчика.

  Активно не завидовали историкам и литераторам. Да мы и сами поначалу ошалели от предоставленной нам возможности перекраивать, смещать акценты, верить и недоверять.

  … Куликовской битвы не было вообще.

  Ленин размножался спорами.

  Колчак был даже лучше Хабенского.

  Все писатели на «ф»: Фурманов, Федин, Фадеев - оборотни.

  Гоголь - даже страшно сказать, кем на самом деле оказался Гоголь!

  Калинин - тоже как-то неудобно-  про всесоюзного старосту!

  Вспоминая девяностые, хочется, конечно, пожаловаться, похныкать. Как же, целый кусок вырван из жизни - испорченными отпусками, зарплатами, которые не выплачивались, несостоявшимися поездками по любимым с молодости маршрутам! Но - чуть позже!

  Мои коллеги… Между прочим, сейчас в моей школе трудится шестнадцать мужчин-педагогов. Рекорд несомненный! Когда мы выходим на сцену районного ДК и поём что-нибудь хором, зал, педагогический, женский, большей частью, топает ногами и завистливо стонет.

  Так всё-таки, почему мы сохранились в профессии? Честное слово, не скажу за каждого. Возможно, всё дело в чувстве бесконечного юмора, объединившем нас, в самоиронии или всё-таки в невозможности заработать свой первый олигархический миллион?

  Один (оцените фразу!):

  - Когда меня поджигали в первый раз…

  Или физрук, фигура, без всякого сомнения творческая: скучно было ему вносить в классный журнал программные темы, вот и веселился: «Прыжки в сторону», «Приседания с осознанием»- за что и поплатился однажды при случайной проверке.

  А этот? Который сначала мне не очень понравился. Хоронили мы, вспоминает, коллегу. С покойником мы общались мало, но человек вроде бы был порядочный, толковый. Дождь накрапывает, скорбим.  Уж не знаю, что там на лице у меня было написано, но подошёл ко мне директор и, нехорошо улыбаясь, спросил: «Что, думаешь всех переживёшь?»

  И, наконец, любимец мой, представитель самых точных педагогических наук. Забежал я как-то к нему на чай. Выпили по паре чашек, он третью предлагает. Я тут же припомнил рассказ Бунина, в котором герой-старик сидит в одиночестве у себя дома и выпивает «семнадцатую чашку чая»… В этот момент мои тираду прервал вдумчивый, совершенно серьёзный вопрос товарища, разрушающий в корне всю теорию литературы:

  - А кто считал?

  Можно ли не любить моих коллег?

  Как мы выживали?

  Помню: получали внезапную зарплату 31 декабря, часа за три до полуночи. В магазины не успели, но всё равно были приятно ошеломлены. В школьной столовой выдавали буханку хлеба «под зарплату». В отсутствии живых денег изыскивались самые фантастические возможности «отоварить» каким-то образом своё скромное виртуальное жалованье. Самыми удачливыми, ловкими оказались те, кто сумел наладить контакты (главным образом - через  родителей учащихся) с организациями, завязанными на продуктах питания. Тогда - счастье, ты король раз в полгода и дома вдруг очень много всего: мешок сахара - обязательно, муки, конечно, какие-нибудь экзотические китайские грибы, которые в другое время никогда бы не купил; цены, понятно, завышенные, но вот он мешок с мукой-сахаром и можно жить дальше.

  Коллеги-мужчины, выпивающие, разумеется, умеренно, по праздникам, дружно перешли на производство национального продукта - самогона. Но поскольку люди, напоминаю, всё были творческие, к делу подходили инновационно, с фантазией: рецептура - самая авторская, оформление, названия - самые фантастические: «Клёв»- у страстного рыбака, «Ускорение»- у безнадёжного оптимиста.

Мы были значительно моложе тогда, больше десяти лет назад. Мы бесконечно любили своих родных и желали им бессмертия. Ещё и потому, в этом признаваться стыдно, что наши родители получали гарантированную государством пенсию и помогали нам.

  Были робкие попытки заняться бизнесом (деликатная торговля комнатными растениями, продуктами огородного созидания), была бескорыстная помощь друг другу: детскими вещами («Наши выросли!»), мягкими игрушками («Наши выросли!»), книгами («Мы прочитали!»), даже строительными материалами («Мы не осилим - возьмите!»).

  Политика - конечно! Мы периодически выходили на объявленные профсоюзом санкционированные митинги (почему-то это всегда происходило зимой) и, замерзая, ждали появления властей. Власть выходила. Мы, под наскоро начертанными плакатами, начинали привычно роптать: «Доколе?!» Глава администрации, привычно опять же, протягивал самому разговорчивому из нас солидную связку каких-то ключей и предлагал задушевно: «Иди, руководи!» После чего активист, завороженный призрачной возможностью возглавить район, на всякий случай прятался за спины товарищей. Вот думаю сейчас: а если бы кто-нибудь и в самом деле потянулся за этими ключами? Отдал бы?

  Мы выжили вместе со страной, слава богу. Девяностые - были. Каждый год мы выпускали из школы детей. Медалистов, серебряных и золотых, просто замечательных юношей и девушек. Сейчас они приходят к нам в гости, устроенные и благополучные уже в новом времени. В эти годы у нас рождались собственные дети, которые радуют нас сейчас. Мы сохранились в профессии.  Мы сохранили святое чувство выстраданной дружбы и обрели ни с чем не сравнимое осознание вместе пережитых испытаний.

  Мои коллеги… Живые и ушедшие, молодые и уже совсем немолодые, разные, красивые в своей преданности профессии, униженные и ободрённые - счастья и бесконечной памяти вам!

  P. S. В прошлом году я с учениками своего класса побывал в Варшаве, Берлине, Амстердаме, Брюсселе и Париже. Жизнь налаживается?