(Новокузнецк)
ДИСКУРС ВЛАСТИ В МЕТАОПИСАНИИ Г. СТАЛИНСКА 1939 ГОДА
Сталинск (современный Новокузнецк) появился на карте СССР в эпоху бурной индустриализации и этим похож на десятки других новых городов страны Советов. В остальном он может рассматриваться как город особенный: именно здесь воплотились главные амбиции советского строя периода его становления. Своеобразие Сталинска было изначально задано его символическим статусом в советской картине мира 1930-х годов. Смысловым центром города, его сакральной сутью был «красавец-гигант» – Кузнецкий металлургический комбинат им. Сталина. В докладе предполагается рассмотреть, как в местном юбилейном издании 1939 г. конструировался порядок знания, соответствующий такому представлению о городе.
Инстанцией производства знания о мире является дискурс. В дискурсе знание о реальности вербально организуется, легитимируется и транслируется в качестве доминантного кода (определяющего способы думать о мире). Дискурс одновременно и репрезентирует, и конституирует реальность: социальные акторы обречены пребывать в дискурсивном «герменевтическом круге» реинтерпретаций. Создание писаной истории г. Сталинска означало формирование коллективной памяти горожан – мощного инструмента для эффективного управления «массами». Поэтому написание исторических (в широком смысле) нарративов являлось исключительно важным идеологическим предприятием, значимость которого очень быстро – уже к 1931 году – была осознана властями.
Одним из ранних текстов о Сталинске с выраженной историографической интенцией является книга «Десять лет угля и металла» [1]. Сборник представляет собой серию очерков, написанных «группой товарищей» в стилистике воспоминаний. В какой степени особенности этого текста о Сталинске заданы осознанными легитимирующими усилиями власти, а в какой – являются отражением «аутентичных» повседневных практик кузнецкстроевцев? Безусловно этикетны вставки вроде «Песни о Ленине и Сталине», которая, как и полагается фольклорному тексту, «записана со слов колхозника шорца , колхоз «Красный шор-анчи»» [1, 12]. В большинстве очерков книги авторское Я – это то коллективное Я, которое еще только должно было возникнуть у людей, объединенных великим общим делом, то Я, которое и призван был сконструировать дискурс. С другой стороны, в тексте имеются разрывы, обнажающие природу авторства, – это стилистические «провалы» нарратива (термин Ж. Дерриды), где текст начинает противоречить сам себе. Слог местами избежал идеологической правки и выдает невысокое интеллектуальное происхождение коллективного субъекта повествования. Вряд ли стиль этих фрагментов специально применялся к особенностям речи рабочих с целью обеспечить максимальную степень их читательской идентификации с миром литературной фикции. Лексика, описание конкретных телесных практик, фольклорность, способы номинации – все свидетельствует о том, что кем бы ни являлся имплицитный автор «Десяти лет угля и металла», он не был принципиально отличным от простых кузнецкстроевцев в главном: в коллективно разделяемой картине мира.
В тексте 1939 г. задан набор структурных параметров и семантико-символических доминант, которые в метаописаниях города 1950-1960-х гг., выпущенных в том числе и центральными издательствами, лишь детализировались и углублялись. Образ Власти пронизывает весь нарратив. Известно, что в 1930-1934 гг. Сталинск посетили , , – все, за исключением , народные комиссары (министры) важнейших отраслей промышленности. В тексте они образуют галерею персонификаций Власти: ее таинственная сущность может иметь тысячи имен, но все они обозначают Одно, Единое (что в принципе синонимично концепту «Бог») [2, 52]. Не случайно их имена замещаются единым именем собственным: Нарком. В дискурс-анализе из текста 1939 г. вычитывается своего рода матрица дискурса Власти, компонентами которой являются следующие метафоры и «фреймы»:
1. Отеческая любовь Власти. «Фаворский свет». В прагматике дискурса Наркомы посещают великую стройку не столько ради осуществления контрольно-административных функций, сколько для поддержки кузнецкстроевцев в их тяжелейшем труде. Наркомы – олицетворенная отеческая забота. Взгляд, глаза – главная черта их физического облика, фиксируемая дискурсом. Взгляд Власти излучает тепло и улыбку. Синтетической метафорой Власти является солнечный свет – универсальный символ божественности и непосредственного познания [3, 237]. Сияние Власти так интенсивно, что затопляет все вокруг: «К нам приехал Серго! Потоки ликующих людей и знамен, песен, все хлынуло на площадь Побед. Ярко светило солнце, все было залито его лучами» [1, 23]. Эта сложная, мифологическая по генезису контаминация взгляда, сияния, света, огня и жара характерна для традиционных христианских богоявлений – начиная с неопалимой купины Моисея (Библия изобилует метафорическими перифразами о божественном всепожирающем огне и невыносимом для смертного зрения свете).
2. Всеведение Власти. Око Бога. Власти присуще всезнание, абсолютность которого поистине божественна. Наркомы априори разбираются во всем лучше специалистов – просто потому, что они Наркомы. Предельное знание дается этим исключительным статусом так же, как таинственная мана – вождю. Всеведение связано с абсолютным зрением (мифологический аналог этой семантической параллели – божественное око как символ наивысшей степени духовной прозорливости): «Товарищ Орджоникидзе за короткое время пребывания на заводе проник во все поры металлургического гиганта. Ничто не скрылось от проникновенного взгляда наркома» [1, 98]. В отсутствие Наркомов простые рабочие как бы утрачивают способность видеть (а значит – и понимать) простейшие вещи, их зрение парализуется. В христианской, а также в более древних мифологических системах не знающее сна всевидящее (panskopos) Божье око насквозь пронизывает человеческую душу [2; 191, 57].
3. Экстатическое переживание контакта с Властью. Физическое ощущение близости Власти и испытываемое от этого чувство мощи погружает индивида и все сообщество в тотальное ликование, не имеющее видимых причин, и коллективный экстаз. Контакт рабочей массы с Властью приобретает в дискурсе фольклорные, карнавализированные формы. В то же время информация, черпаемая из общения с Наркомами, становится подлинным откровением для рабочих. Сам факт их вступления в беседу с Наркомом выводит происходящее в ситуацию вне времени и пространства: «Нарком рассказывал горновому, как работают другие заводы, как надо работать ударникам. Перед Инютиным много раскрылось нового, неизвестного. Он понял, что его собеседнику хорошо известна и работа его – горнового Инютина, и работа всего завода. «Работать надо смелее, товарищ Инютин, надо от печи взять все, что она может дать… Печь новая, по-новому и работать надо», – говорил нарком, и Инютину становилось понятным, что печь действительно может дать больше» [1, 168]. Эта в принципе возможная ситуация при внимательном прочтении обнаруживает места «разрывов» и «дискурсивного монтажа». В цеху стоит страшная жара, «гудение печи перекрывает все остальные звуки». Заводской шум настолько силен, что начальник цеха после ухода наркома «закричал горновому в ухо: «Это же Лазарь Моисеевич Каганович!»» [1, 167]. Разумеется, никакой обстоятельной беседы не могло быть физически. Данный эпизод по степени этикетности напоминает агиографический канон.
Аналогичные экстатические формы в дискурсе приобретает и отношение к Заводу: «Наш гигант-красавец, всеми любимый металлургический завод имени Сталина» [1, 284]. Встречаются и вовсе не объяснимые из контекста фразы: «Молодые строители полюбили гигант и твердо решили остаться здесь. Они были беспредельно рады, что на их долю выпало такое счастье» [1, 124]. Странность подобных пассажей объясняется тем, что КМК – магическим образом плод «дела рук Сталина» [1, 16] – любимого Вождя, любовь к которому по принципу мистической партиципации переносится и на завод. В финале второй части юбилейного сборника с восторгом говорится и о «вторичном продукте» великой стройки: «Счастливый город! Светло его имя, как и будущее!» [1, 70].
4. Всепроникающее присутствие Власти. «Бог повсюду». Непостижимым образом Власть присутствует повсеместно, дискурс формирует у автора и читателя длящееся экстраординарное состояние: «Мы работаем, и он <Сталин. – И. Р.> великий, любимый наш, кажется, стоит возле, помогает…» [1, 92]. Этот феномен известен в психологии как самоотождествление [4, 172], а в религиоведении – как одержимость (духом, даймоном, бесом…). Божественная способность Власти присутствовать повсюду и действовать через медиаторов, как бы вселяясь в них, находит отражение в таком характерном для дискурса 1930-х штампе: «Куда бы вы ни пошли на нашем заводе, в нашем городе – всюду вы увидите дела рук Сталина и его славных соратников» [1, 91].
5. Дарящая Власть. «Божий дар». Все, что бы ни строилось в Сталинске, в дискурсе предстает не столько как результат титанических усилий «масс», сколько дар свыше. Эта повествовательная стратегия была свойственна всем разновидностям публичного слова 1930-х годов. Перечисления трудовых побед и свершений всегда сопровождаются словами «получили» и «подарок/дар». Для логики дискурса нет противоречия в том, что завод и Сталинск – одновременно и трудовая победа кузнецкстроевцев, и подарок Власти.
6. Оплодотворяющая сила божественной potentia. Присутствие Власти разливает вокруг особую энергию. Пространство как бы заряжается, и в нем невероятно интенсифицируются все процессы. Рабочий Цапов описывает, как он работал «вместе» с Кагановичем: «Работали мы тогда наславу. Лазарь Моисеевич стоит возле меня… Эх, думаю, – постоял бы, Лазарь Моисеевич, подольше! Ничего не требую – только бы он здесь был, со мной. Все горело в моих руках. Чувствую, сила во мне невероятная. Агрегат и тот, кажись, ожил… Работаем богатырски» [1, 16]. Дискурс нашел специальное имя для обозначения божественной эманации, исходящей от Наркомов. Это «боевой дух», он же «большевистский дух». В истории религии известен прямой аналог этой таинственной силы – архаическая мана. Алхимическая символика отождествляет эту «оплодотворяющую» функцию Власти с aqua permanens, quinta essentia, pneuma, spiritus – фактически с тем, чем является для христианина Святой Дух [2, 50].
7. Божественная десница Власти и чудеса. Второй (после ока Господа) распространенный символ Бога-Отца, творческой и апотропеической силы – рука (десница) [3, 227-228]. Многие местные проблемы Кузнецкстроя без вмешательства первых лиц государства выглядят в дискурсивной «камере-обскуре» абсолютно нерешаемыми. Остекление жилья, отопление, даже обеспечение рабочих новыми ботинками – все текущие вопросы требуют внимания Наркомов. Но зато одного их взгляда, одного божественного слова достаточно, чтобы все образовалось; именно чудесная помощь Власти является панацеей от любых трудностей.
8. Итог контакта с Властью: инициации неофитов. В «плавильном тигле» Кузнецкстроя должен был возникнуть новый человек и новый быт (новая повседневность). Маргинализованная человеческая «праматерия», пройдя через тяжелейшие испытания –своего рода алхимическую возгонку – превращалась в «доменщиков, сталеваров, прокатчиков, железнодорожников, инженеров, партийных работников» [1, 287]. Эта метаморфоза описывается как чудесная; дискурс о превращениях отсылает к мифологическим и этнографическим описаниям ритуалов инициаций.
9. Эпифании Власти. В целом нарратив манифестирует образ Власти, приближающийся по формально-символическим параметрам к Эпифании (Богоявлению): налицо неординарное эмоциональное состояние «визионеров» (вследствие постоянного крайнего напряжения сил); исходящий от персон Власти «божественный свет»; противоречащая законам физики мгновенность появлений/исчезновений Наркомов (Deus ex machina); невозможность произвольно «войти в контакт» с ними (видение не приходит по заказу) либо предугадать этот контакт; представление об особой природе наделенных Властью существ; приписывание им нечеловеческой мудрости, доброты и спасительной для людей силы; символическая связь с солнцем и небом (верхним миром).
10. Визионерская природа образа Власти. Доминантные коды ушедшей эпохи не исчезают бесследно, а в «дисперсном» виде сохраняются и продолжают влиять на общество как рассеянная в социальной реальности власть порядка знания. Фоновое знание о мире в ментальной карте 1930-х годов оставалось во многих своих параметрах религиозно обусловленным. Дискурс о Власти 1930-х годов по степени выразительности приближается к нарративам о видениях. Visio beatrifica («видение, дарующее блаженство») – известнейший феномен как христианской агиографической литературы [5, 364], так и разнообразных мифологических повествований о ритуалах перехода. Рассказы о видениях, как правило, «предельны», «невероятны», ибо описываемый в них опыт имеет нуминозную природу и отсылает к референциальной области прафеноменов и прапереживаний. Визионерские нарративы во все времена чрезвычайно популярны. Причина этого – их связь с глубинными ментальными факторами, которые не осознаются повседневными деятелями, вписанными в контекст своего времени и ограниченными им. Понимание собственной когнитивной карты реальности современником событий не может подняться за пределы горизонтальной системы координат в «третье измерение» истории, доступное только дистанцированному от эпохи сознанию. В этом методологическая выгода ретроспекции: «Историк может сказать нечто такое, чего не могли бы сказать очевидцы и современники событий» [6, 20]. В этом и возможность такой интерпретации, какая будет предложена в докладе.
Литература
Десять лет города угля и металла [Текст]: сборник / издание Юбилейной комиссии по организации празднования 10-летия КМК имени Сталина и города Сталинска / под ред. А. Фурман и др. – Сталинск: Типография издательства «Большевистская сталь», 1939. – 288 с. В цитируемых текстах сохраняется орфография оригинала. Юнг, К.-Г. О современных мифах [Текст]: сборник трудов / К.-Г. Юнг; под ред. , . – М.: Практика, 1994. – 252 с.: ил. Бидерманн, Г. Энциклопедия символов [Текст] / Г. Бидерманн; под ред. . – М.: Республика, 1996. – 335 с.: ил. Лапланш, Ж. Словарь по психоанализу [Текст] / Ж. Лапланш, Ж.-Б. Понталис; под ред. . – М.: Высшая школа, 1996. – 623 с. Мифы народов мира [Текст]: энциклопедия в 2 т. / под ред. . – Т. 2. – М.: Сов. Энциклопедия, 1992. – 720 с. Данто, А. Аналитическая философия истории [Текст] / Артур Данто; пер. с англ. и . – М.: Идея-Пресс, 2002. – 292 с.
