История изучения явления эргативности

УДК 811.1/.8        

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ЯВЛЕНИЯ ЭРГАТИВНОСТИ

Артём Сергеевич Федоринчик

университет «Украина»

Научный руководитель – д. ф.н. , профессор

Рассмотрим два предложения из лезгинского языка:

Hasan qvezva.                Ahmed-а Hasan gatazva. 

Хасан идёт.                Ахмед Хасана бьёт.

Исходя из привычного для «среднеевропейского стандарта» построения предложений, можно предположить, что второе предложение переводится как «Ахмеда Хасан бьёт», ведь форма слова «Хасан» остаётся неизменной, в то время как «Ахмед» получает дополнительный формант. Но на самом деле всё наоборот: эргативная стратегия, которая свойственна лезгинскому языку, оставляет без дополнительного аффикса именно прямое дополнение.

«Всерьёз» исследовать такой тип построения предложений учёные начали только в 19-м веке, что легко объяснимо в первую очередь географическими, социальными и экономическими факторами. Впрочем, эргативность не является маргинальным явлением, если говорить о нашей планете в целом: за исключением Европы, где она представлена только в баскском языке и языках Кавказа, и Африки, где она лишь недавно была обнаружена в языке пери (Судан), такой тип построения предложений встречается почти во всех уголках мира.

Цитируя замечание , «вышколенный в нормах традиционной грамматики мозг трактует эргативность как жуткое перекручивание всех грамматических канонов. Объединение двух, казалось бы, несовместимых позиционных функций (субъекта и прямого объекта) в одном падеже и наличие двух параллельных падежей в единой функции субъекта противоречит глубоко укоренившемуся взгляду на основные падежи и их синтаксические функции. Пытаясь примирить новые для них факты с привычными представлениями, многие исследователи начали доказывать, что на самом деле никаких противоречий нет и эргативность можно так или иначе свести к структурным особенностям номинативности» [1 С. 10].

Однако решительно возражает тем, кто хочет видеть привычную номинативную конструкцию по крайней мере в предложениях с непереходными глаголами: «...никакой «номинативной конструкции», которая сосуществует с эргативной конструкцией предложения, в эргативных языках нет: это всего лишь другая сторона той же эргативной конструкции» [2. С. 104]. Он же, пытаясь логически обосновать эргативную стратегию, попытался заменить традиционные термины «подлежащее» и «прямое дополнение» понятиями «субъект действия» и «субъект состояния»: «...прямой объект действия тоже можно рассматривать как субъект состояния, а именно состояния, который возникает вследствие действия» [2. С. 100].

Действительно, если мы возьмём предложение «я упал», то расширив его до «я упал при помощи брата», получим предложение с субъектом и объектом действия (по сути, переходное), где объект действия будет тем же, что и субъект действия в первом предложении. Как аналог эргативной конструкции в русском языке также можно привести предложение «нашими молитвами всё будет хорошо».

Таким образом, в противовес привычной нам аккузативной стратегии (в отличие от традиционного названия «номинативная», это название использует наименование «выделенного» падежа), эргативная ставит в центр предложения субъект состояния: центральной является группа «предикат плюс актант, с которым что-то происходит», в то время как актант, который называет деятеля, остаётся на периферии. Частично об этом свидетельствует и тот факт, что в эргативных языках субъект действия часто варьирует своё расположение относительно предиката (в том числе может располагаться максимально далеко), в то время как для субъекта состояния типичной является приглагольная позиция. Кроме того, группа субъекта действия часто может отделяться от группы сказуемого с помощью просодических средств, что для группы субъекта состояния не характерно.

В зависимости от того, каким образом в предложении дифференцируются субъект действия и субъект состояния, предлагает условно разделить эргативные конструкции на три типа.

«Именной»: исходя из своей роли, актанты получают аффиксы (предлоги, послелоги). Этот тип представлен, например, в лезгинском языке (примеры см. выше). «Глагольный»: ролями актантов определяются глагольные аффиксы. Пример из абхазского языка: s-u-boit = «меня ты видишь»; s – показатель первого лица единственного числа в абсолютиве, u – показатель второго лица единственного числа (мужского рода) в эргативе, собственно актанты отсутствуют. «Смешанный»: первые два принципа реализуются одновременно. Пример из баскского языка: Gizon-ak mutil-a ikusi du = «мужчина мальчика увидел»; ak – эргативный маркер, a – абсолютивный, du – единый показатель для третьего лица единственного числа в эргативе и третьего лица единственного числа в абсолютиве.

Кроме того, в некоторых языках роли данных актантов могут уточняться их позицией относительно друг друга или же по отношению к глаголу.

был одним из тех, кто считал, что, работая с эргативными конструкциями, следует отказаться не только от термина «винительный падеж», но и от термина «номинативный» (были также неудачные попытки ввести термин «номинативно-винительный»): попытка втиснуть качественно новые факты в привычные термины была малоубедительной (та же ошибка была свойственна средневековым исследователям, когда они упорно пытались найти в европейских языках латинские падежи).

Употребление термина «номинативный» в контексте эргативной стратегии было частично связано с грузинской грамматической традицией. Подчёркивая условность этого термина, отмечает, что «номинативный падеж грузинского языка принципиально отличается от номинативного падежа индоевропейских языков (имеются в виду аккузативные языки – прим. автора). Его с тем же успехом можно было бы назвать «винительным», поскольку в отдельных случаях он связан с прямым дополнением» [1. С. 113]. Что касается падежа для субъекта действия, то для него употреблялся термин «повествовательный», позже также «инструктивный», «эргативный» (впервые предложен, очевидно, А. Дирром), «активный». Последние два равным образом обозначают «деятеля», только слово «эргативный» производен от греческого корня, а «активный» – от латинского.

также предлагал термины «субъектный падеж» и «субъектно-объектный падеж», у встречаем casus agens и casus patiens (со временем употребление этих терминов укоренилось в теории Ч. Филлмора для обозначения соответствующих семантических ролей), у В. Талбитцера – релатив и абсолютив (последний также встречаем в работах Э. Сепира).

В то время как термин «эргативный падеж» и соответствующее название стратегии, вытеснив конкурентов, распространились довольно быстро, «абсолютиву» гораздо дольше пришлось соревноваться с «номинативом». Окончательно употребление данного термина закрепилось только во второй половине 20-го века.

Другая проблема, связанная с эргативными конструкциями, заключалась в том, что многие исследователи: особенно поначалу – трактовали их как соответствующие пассивные в языках аккузативных (что, в свою очередь, послужило предпосылкой для ряда дальнейших ошибок), поскольку и там, и там объект действия немаркирован, в то время как субъект несёт на себе соответствующий формант (ниасский язык (Индонезия), в котором маркируется как раз абсолютив, попал в поле зрения исследователей позже). Как отмечал Ч. Филлмор, одной из предпосылок тут также мог быть ошибочный подход к абсолютиву как к номинативному падежу.

, работая с чеченским и аварским языками, нашёл ещё одну аналогию: в этих языках, как и в обычном европейском пассиве, глагол согласовывается именно с субъектом состояния. Однако даже на примере других кавказских языков можно увидеть, что эта тенденция не абсолютна: в некоторых из них глагол согласовывается с актантом в эргативном падеже; в других – то с абсолютивом, то с эргативом; ещё в других – с обоими одновременно (уже не говоря о примерах из абхазско-адыгских языков, где глагол может согласовываться даже с актантом в дательном падеже и некоторыми другими). Кроме того, в открытых позже эргативных языках Папуа – Новой Гвинеи (например, синаугоро) глагол согласовывается исключительно с абсолютивом. Наконец, в некоторых аккузативных языках (венгерский, ненецкий) глагол также может согласовываться с субъектом и объектом, что наглядно свидетельствует об ошибочности предположения о связи характера согласования и пассивности.

Г. Шухардт предложил для определения пассивности или активности той или иной конструкции критерий постановки субъекта действия (или соответствующего ему аффикса) в препозиции или в постпозиции относительно глагола. Вот что на это ответил : «...расположение субъекта в предложении (resp субъектного форманта в глаголе) не является надёжным критерием ни для характеристики типа стратегии, ни для характеристики природы глагола» [3. С. 12]. Например, если взять материал грузинского языка, то сложно представить себе, чтобы пассивность или активность конструкции менялась в зависимости от времени или наличия в предложении местоимений первого или второго лица. Уже не говоря о том, что в абсолютном большинстве эргативных языков актант в эргативном падеже обычно «открывает» высказывание, в то время как аккузативные языки чаще ставят реальный субъект при глаголе в пассивном залоге в конец предложения.

Другие исследователи говорили о пассивном характере переходного глагола в эргативных языках несколько осторожнее. Так, в работах находим следующее: «Не стоит, конечно, понимать термин «пассивный» слишком «по-европейски». Но... употребление чечено-лезгинского глагола, вне всяких сомнений, больше напоминает «пассивный» глагол в индоевропейских языках, чем «активный»» [1. С. 17].

Впрочем, многие уже успели связать идею о пассивном характере высказываний в эргативных языках с пассивным и иррациональным мировоззрением их носителей (в своё время подобные этноцентрические дебаты бурлили среди поклонников фузии и агглютинации). Мол, представители этих народов видят себя лишь инструментами в руках высших сил. Но стоит согласиться с в том, что «сравнение «агентивности» культур, которые пользуются эргативными языками, с культурами, которые пользуются номинативными языками, ещё менее оправдано, чем сравнение русского и английского языка по интенсивности использования дательного падежа» [4. С. 214].

Всё тот же Г. Шухардт пишет, что «dakari, по их мнению (носителей баскского языка – прим. автора), соотносится с франц. je le porte («я несу его»), а не il est portй par moi (букв. «он несён мной»)» [1. С. 106] – хотя, например, Л. Вайсгербер писал, что глагольные формы баскского языка лучше всего переводить пассивным залогом немецкого.

Другой проблемой для поклонников теории пассивности был тот факт, что, в отличие от единого способа указать на реального субъекта при глагола в пассивном залоге в языках аккузативных, в эргативных языках субъект действия может выражаться как творительным падежом, так и самостоятельным эргативным, а также дательным (в так называемых аффективных конструкциях при участии verba sentiendi; по Чейфу, семантическая роль экспериенцера) и родительным (в посессивных конструкциях при участии verba habendi; по Чейфу, бенефициант). Попытки трактовать как собственно эргативные только те конструкции, где субъект действия выражен творительным или самостоятельным эргативным падежом, тоже не были успешны, ведь все эти конструкции объединяло главное: та же форма абсолютива, что и в предложениях с непереходным глаголом.

В качестве закономерного итога всех этих споров можно процитировать : «Переходный глагол в иберийско-кавказских языках, который не различает активного и пассивного залогов, не может быть квалифицирован ни как пассивный, ни как активный (Язык, который не различает грамматических родов, не может иметь имён ни мужского, ни женского рода (имеется в виду грамматический род существительных – прим. автора)» [2. С. 32].

Наконец, последний аргумент против отождествления эргативной конструкции с пассивной в аккузативных языках – наличие в некоторых эргативных языках антипассива (другое название – «абсолютивная конструкция»), который соотносится с эргативной конструкцией так же, как пассив – с аккузативной: главный актант смещается «на периферию», а другой – «в центр»; например, в языке кише (язык автохтонных жителей Гватемалы):

K-at-ka-kamisa-x.                K-ox-kamisa-n-ik.

Мы убиваем тебя.                Мы убиваем.

Тут k – аспектуальный аффикс, at – аффикс согласования глагола со вторым лицом единственного числа в абсолютиве (соответствующий актант отсутствует), ka – аффикс согласования глагола с первым лицом множественного числа в эргативе (соответствующий актант отсутствует), ox – аффикс согласования глагола с первым лицом множественного числа в абсолютиве (соответствующий актант отсутствует), kamisa – глагольный корень, x – показатель глагола, ik – показатель причастия. На то, что «мы» – субъект действия, несмотря на абсолютивный падеж, указывает формант антипассива n.

Таким образом, по логике, следовало бы сопоставлять эргативную конструкцию не с пассивной, а с аккузативной (так как обе они являются основными, каноническими), а пассивную – с антипассивной (поскольку обе они являются производными). Однако наука в течение долгого времени оставляла абсолютивные конструкции в тени или же ошибочно считала их проявлениями аккузативной стратегии.

Эргативная стратегия заставила учёных пересмотреть определения некоторых понятий, которые когда-то считались чётко определёнными. Прежде всего таким стало понятие «подлежащее». Что следует считать подлежащим в эргативных языках? Известно, что, например, А. Мартине, описывая синтаксис баскского языка, пользовался терминами «complement а l'ergatif» (эргативное дополнение) и «complement sans marque formelle» (немаркированное дополнение), из чего, по сути, следует, что в эргативных конструкциях есть только один главный член (сказуемое), а все именные члены – всего лишь его «координаты».

Другой точкой зрения на эту проблему, на данный момент наиболее правдоподобной, является теория про три главных члена эргативной конструкции. Конечно, ссылаясь на отображение в словоформе глагола-сказуемого одного из косвенных падежей, некоторые грузинские грамматисты предлагают расширить количество главных членов до четырёх, но, с другой стороны, такой критерий заставил бы увеличить их количество в абхазско-адыгских языках до пяти или даже шести, а в тех языках, где согласование с предикатом отсутствует, удовлетвориться только одним; следовательно, использовать этот принцип вряд ли целесообразно.

Вполне вероятно, что с течением времени учёным станут известны новые факты, которые заставят их пересмотреть и перестроить и нынешние теории и концепции: многие языки в экономически слаборазвитых регионах или вовсе не изучены, либо изучены в недостаточной степени. Описание лишь одного языка: дирбал, один из автохтонных языков Австралии, – в своё время принесло много полезной информации по поводу возможных отклонений от классических эргативных схем.

Кроме того, более тщательный анализ ряда языков, которые раньше считали эргативными, подтвердил, что на самом деле таковыми можно считать не все из них. Так, постепенно в отдельные классы были выделены активные, трёхчленные, триггерные и другие языки, рассмотрение которых выходит за рамки данной статьи. Интересно, что на начальном этапе исследования эргативности учёные прежде всего подчёркивали имеющиеся в эргативных и аккузативных языках расхождения (иногда даже высказывались мысли, что эргативные языки демонстрируют чуть ли не дограмматическое состояние), но после знакомства с другими структурными типами стало очевидно, что в действительности общих черт у них значительно больше.

Подводя итог, отметим, что деление языков на аккузативные, эргативные и другие во многом условное, поскольку многие из них в определённых условиях (некоторые времена, глагольные аспекты, присутствие в предложении актантов того или иного типа) могут «предпочитать» одну конструкцию, а в других условиях – другую. Как видно из соответствующих примеров выше, эргативные конструкции можно встретить даже в русском языке, который в целом, вне всяких сомнений, является аккузативным (ср. также разговорные «У Ивана есть сын» и «Иван имеет сына»).

Список литературы:

– «Очерк общей теории эргативности» – М., 1973. – 265с. «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов» – Л., 1967. – 313с. «Эргативная конструкция предложения» – М., 1950. – 219с. – «Безличные конструкции в русском языке: культурологические и типологические аспекты» – Астрахань, 2008. – 564с. – «Эргативная конструкция в языках различных типов» – Л., 1967. – 248с. Lehmann W. P. – «Syntactic Typology: Studies in the Phenomenology of Language» – USA, 1981. – 451с. Онлайн-энциклопедия «Кругосвет», http://www. krugosvet. ru/ Онлайн-энциклопедия «Википедия», http://en. wikipedia. org/