УДК 82-14
ОБРАЗ ДУШИ В ЛЮБОВНОЙ ЛИРИКЕ Ф. И. ТЮТЧЕВА 1820-1840-Х ГОДОВ
Кафедра русской литературы и фольклора КемГУ
В исследованиях, посвященных осмыслению темы любви в творчестве значительно большее внимание уделяется стихотворениям 1850-1860 гг., связанным с понятием «денисьевского цикла», нежели более ранним образцам любовной лирики. Однако именно в 20-40 гг. намечаются основные мотивы, которые получили столь масштабное воплощение в зрелой лирике поэта. Поэтому изучение любовных стихотворений этого периода как одного из этапов осмысления темы любви может дать полную картину онтологизации любовного чувства в художественном мире Тютчева.
Первым по хронологии стихотворением, к которому мы обратимся, является «К Н.» (23 ноября 1824 г.). Заглавие стихотворения актуализирует романтическую традицию табуирования имени возлюбленной: тайна, неразгаданность имени является одной из специфических черт любовной лирики эпохи романтизма. В частности, у Пушкина, Жуковского, Лермонтова нередко встречаются стихотворения, озаглавленные «К ***», «К N. N.» и др. По мнению , в результате сокрытия имени «<…> размывалась и жизненная конкретика, а потому объект «сердечных страданий» нередко принимал характер творческой абстракции» [1]. Подобная «творческая абстракция» давала возможность поэтической мифологизации и сакрализации образа возлюбленной.
В стихотворении «К Н.» мы имеем дело с подобным осмыслением этого образа. Возлюбленная предстает высшим существом и наделяется прекрасными чертами: у нее «небесные чувства», «младенческий взор», а в последней строфе она ассоциативно связана с небесным светочем («духов блаженный свет»). Оксюморонное, на первый взгляд, сочетание «невинная страсть» указывает на высшую природу ее чувства, не подвластную земным страстям, а также соотносится с многочисленными указаниями на младенческую суть любви героини («младенческий взор», «память детских лет»). Все это связано с «культом детства», развивающегося в эпоху романтизма, в котором ребенок воспринимается как личность, наиболее приближенная к идеалу «совершенного человека».
Таким образом, возлюбленная, наделенная «детскими» чертами становится воплощением чистоты, красоты и непорочности и с этой позиции противопоставляется так называемым «им». «Они» представляют собой, по-видимому, предельно абстрагированный аналог образа толпы, оформляющийся в более зрелой любовной лирике Тютчева, где конфликт столкновения героини с толпой максимально обостряется. Но уже сейчас «они» выступают как сила, враждебная гармонии и счастью в любви. «Они» относятся к совершенно иному ценностному полюсу, нежели возлюбленная лирического героя: она связана с миром детства, им же страшна «память детских лет», «милый» взор возлюбленной не может «умилостивить их» (курсив мой – А. К.), а искренность ее чувства, резонирует с отсутствием правды в их сердцах.
Лирический герой не принадлежит миру толпы, поэтому для него взор возлюбленной становится не приговором, а напротив – источником жизни: «Как жизни ключ в душевной глубине / Твой взор живет и будет жить во мне: / Он нужен ей, как небо и дыханье». Образ «душевного ключа», волшебного источника, дарующего жизнь, возникает в лирике Тютчева в ситуациях романтического миромоделирования и является важным атрибутом мира души (ср.: «Поток сгустился и тускнеет…», «Silentium!»). Душа живет до тех пор, пока в ней не иссякает этот внутренний источник, который в данном случае соотнесен со взором возлюбленной. Внутренний мир лирического героя, благодаря ее взгляду, насыщается жизнью.
Последняя строфа абсолютизирует противопоставление возлюбленной и толпы, данное через метафорические образы небес и бездны: «Таков горе духов блаженный свет, / Лишь в небесах сияет он небесный; / В ночи греха, на дне ужасной бездны, / Сей чистый огнь, как пламень адский, жжет». Противопоставление двух полюсов мироздания организует ценностную вертикаль, в которой возлюбленной отведена самая высшая точка (ср. ее принадлежность к небесному миру), в то время как ее окружение – «они» – находятся в противоположной сфере («на дне ужасной бездны»). Сияние, чистота и непорочность «блаженного света» противопоставлены мраку (ночь) и греховности мира «ужасной бездны». Два принципиально иных мира связаны с присущими им противоположными точками зрения: с позиции «ужасной бездны» «чистый огнь» начинает восприниматься как «пламень адский», не являясь при этом таковым. Таким образом, главной характеристикой «мира толпы» является переворачивание ценностных ориентиров: направленность вниз (в бездну) приводит к восприятию небесного света как адского пламени; отсутствие правды в сердцах порождает ее противоположность – ложь; детство, традиционно воспринимаемое как самая прекрасная пора жизни, начинает внушать страх. В результате ложного ракурса восприятия чувства влюбленной героини встречают негативное отношение со стороны ее окружения и адекватно воспринимаются только лирическим героем, душа которого связана с небесным миром, в силу чего он осознает идеальную сущность возлюбленной и ощущает несовершенство окружающего мира по сравнению с ней.
Мотив любви, возникающей на фоне противопоставленной ей окружающей действительности, появляется также в стихотворении: «В толпе людей, в нескромном шуме дня…» (начало 30-х гг.). Лирическое событие воссоздает традиционное для романтической эстетики противопоставление внутреннего и внешнего. Любовь является тайной внутреннего мира героя, и отсутствие проявлений чувств дает возможность сохранить и обезопасить ее от толпы, которая может подвергнуть его разрушению. Обращение «душа моя» встраивается в ряд лирических наименований возлюбленной, употребительных в светско-этикетной среде (Ср.: «ангел мой», «моя богиня», «моя мадонна» и др.) и, помимо своей основной функции (обращения), выражает особую духовную связь влюбленных. Как и в предыдущем стихотворении возлюбленная становится средоточием внутреннего мира лирического героя.
В стихотворении «Еще томлюсь тоской желаний…» (1848 г.) возлюбленная обретает высшую форму существования: ее образ ассоциируется со звездой. Соотнесение возлюбленной со звездой является результатом идеализации ее образа, присущей романтикам. В частности, подобный идеальный образ возникает в стихотворении «Мой гений», в котором есть переклички с текстом стихотворения Тютчева1. Совершенство возлюбленной, принадлежащей небесному миру, становится еще более очевидным в силу ее отдаленности и недоступности для лирического героя, находящегося в земном пространстве. Но, тем не менее, его душа стремится в сферу идеала: возлюбленная, превратившаяся в звезду, становится для него ценностным ориентиром, который не пропадает в «сумраке воспоминаний» и дает душе надежду на приобщение к высшему миру. Стремление приобщиться к идеалу проявлено в мотиве «желания». первой употребила по отношению к поэзии Тютчева понятие «лирика желаний», которая, по ее мнению, представляет собой особую «разновидность романтической поэзии самопознания» [2]. В стихотворении «Еще томлюсь тоской желаний…» мотив желания связан со стремлением преодолеть пространственно-временные границы и приблизиться к возлюбленной, которая является воплощением идеала.
Идеальную природу возлюбленной демонстрируют также образцы любовной лирики, в которых прослеживается образный параллелизм любви и весны.
Одним из первых стихотворений, посвященных данной проблематике является «Еще земли печален вид…» (апрель 1836 г.), в котором возникает мотив пробуждения спящей души. Первая строфа стихотворения посвящена описанию природы, пробуждающейся от зимнего сна. Этот образ можно соотнести с традиционными представлениями о зиме: в частности, в славянской мифологии зима в годовом цикле ассоциируется со старостью и смертью мира природы, которая возрождается с приходом весны [3]. Стихотворение ориентировано на воссоздание мифологических представлений, на что указывают эпитеты: «Еще земли печален вид…», «мертвый стебль» (курсив мой – А. К.). Но уже в начальной строке актуализируется пограничное состояние природы: зима постепенно уступает место весне, которая сразу же вносит динамику и жизнь в застывший, омертвелый мир: «И мертвый в поле стебль колышет / И елей ветви шевелит… ». Побеждая оцепенелое состояние мира, весна пробуждает «чувства» природы: появляется мотив «слуха» («Весну прослышала она…»), а первоначальная метафорическая «печаль» («печален вид») сменяется «радостью» («невольно улыбнулась»).
Во второй строфе прослеживается динамика пробуждения природы: мир начинает насыщаться цветом («золотит», «лазурь»), становится прекрасным и сверкающим в отличие от бесцветного, мертвого зимнего существования. И не случайно именно в данном контексте появляется образ души, которая встраивается в циклическое существование природы: переживает «зимний сон» и просыпается с приходом весны. Здесь мы имеем дело с элементами психологического параллелизма [4], характерного для русской фольклорной традиции.
Своеобразным проявлением параллелизма становится функциональное уподобление любви и весны. «Женская любовь» воздействует на душу лирического героя, подобно весне: постепенно оживляет ее, выводит из застывшего состояния, ассоциативно соотносится с солнечными лучами, озаряющими и пробуждающими душу («…золотит твои мечты…»). Под воздействием солнца мир окончательно преображается: «Блестят и тают глыбы снега / Блестит лазурь, играет кровь»: даже снег (знак зимы) весна подчиняет своим законам – заставляет блестеть, и «глыбы снега» (символ тяжести, статики, несвободы) исчезают, побежденные весенней легкостью. Эта легкость, проявляющаяся в образе воздуха «дышащего весной», обнаруживает сходство весны с душой, которая традиционно соотносится с Божественным дыханием («И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Быт. II, 7)).
Наряду с идеализацией возлюбленной, в лирике Тютчева возникает и совершенно противоположный вариант осмысления женского образа в стихотворениях «К N. N.» (1829 г.) и «И чувства нет в твоих очах…» (1836 г.).
В первом случае воссоздается образ светской красавицы, которая уже не противопоставляется толпе (Ср. со стихотворением «К Н.»), напротив, она сливается с ней, полностью соответствует законам светской жизни: «Благодаря и людям и судьбе, / Ты тайным радостям узнала цену, / Узнала свет…» (курсив мой – А. К.). В ее характеристике начинают доминировать качества, присущие толпе: ложь, притворство (ср. «Сии сердца, в которых правды нет…»), утрата стыдливости, невинности. Как следствие изменений, произошедших с героиней, возникает мотив внутреннего опустошения: «Все тот же вид рассеянный, бездушный…» (курсив мой – А. К.).
Другое стихотворение «И чувства нет в твоих очах…» моделирует катастрофическую картину мироздания, которая возникает в сознании лирического героя, когда он прозревает пустоту внутреннего мира возлюбленной: «…И нет души в тебе. / Мужайся, сердце, до конца: / И нет в творении Творца! / И смысла нет в мольбе! (I, 104)». По поводу этого стихотворения существуют разные, иногда совершенно противоположные точки зрения: от реализации в нем богоборческих мотивов [5] до осмысления его в ироническом ключе [6].
Подобная противоречивость трактовок определена смысловой неоднозначностью стихотворения. Ему изначально присуща двуплановость, в силу чего оно не может быть осмысленно однозначно. Скорее всего, можно говорить о совмещении в стихотворении двух ракурсов видения, наслаивающихся друг на друга: «шутливо-ироничный» упрек наслаивается на полное отчаяния восклицание, порожденное осознанием опустошенности мироздания. За счет этого отчасти снижается трагизм слов об отсутствии Творца в творении, а упрек возлюбленной в бесчувственности, в свою очередь, наполняется глубинным онтологическим смыслом.
Внутренний мир возлюбленной способен восприниматься как модель мироздания: отсутствие чувства во взгляде героини становится для лирического героя знаком отсутствия Бога в мире. В результате, по-разному осмысляется и бессмысленность мольбы: с одной стороны, она понимается как отсутствие ответа на любовь, с другой – становится утверждением нецелесообразности произнесения молитвенного слова. Такая параллель свидетельствует о насыщении чувства любви онтологическим содержанием: лирический герой проецирует на свою возлюбленную закономерности всего мироздания. Именно она является для него подтверждением гармонии и упорядоченности в бытии. Поэтому отсутствие в ней любви и души связано с мотивом опустошенности мироздания.
Подводя итоги, отметим, что образ души в любовной лирике Тютчева 1820-1840-х гг. имеет несколько граней осмысления. Сквозным мотивом является мотив преображения внутреннего мира лирического героя под воздействием переживаемого чувства, при этом образ возлюбленной становится воплощением животворящего начала. Её взор, проникая в глубину его души, становится там «ключом жизни»; «женская любовь», подобно весне, оживляющей природу, пробуждает душу лирического героя, а желание его души воссоединиться с возлюбленной, образ которой соотносится со звездой, связано с устремлением к идеалу. Возлюбленная становится средоточием духовного совершенства, наделяется животворящей силой, способной преображать душу лирического героя, а ее внутренний мир воспринимается как модель мироздания
Противоположный вариант осмысления образа возлюбленной, связанный с осознанием отсутствия в ней внутреннего духовного содержания, порождает катастрофическое ощущение опустошенности бытия.
В лирике 1820-40 годов поэтическая рефлексия в большей степени обращена к внутреннему миру лирического героя, образ души которого находится в центре художественного осмысления. Обращение к образу души «другого», близкого человека (в наибольшей степени проявленное в 1850-1860 гг. в поэтике так называемого «денисьевского цикла») пока единично и, скорее, исключение, чем правило.
Литература
Афанасьева возлюбленной и молитвенный дискурс в творчестве и [Текст] / // Женские образы в русской культуре: сб. науч. статей. – Кемерово.: Изд-во КемГУ, 2001. – C.16. Касаткина [Текст] / . – М.: Просвещение, 1978. – С. 90. Афанасьев вода и вещее слово [Текст] / ; сост., вступ. ст. и коммент. . – М.: Советская Россия, 1988. – С.223-224. Веселовский параллелизм и его формы в отражениях поэтического стиля // Веселовский поэтика. – М.: Наука, 1940. – С. 125. ва поэта. Гейне. Тютчев [Текст] / . – М.: Художественная литература, 1934. – С. 22 На пороге двойного бытия. Лирика 1850-х – начала 1870-х годов [Текст] / // Федор Иванович Тютчев. Проблемы творчества и эстетической жизни наследия. – М.: Пашков дом, 2006. – С. 81.Научный руководитель – к. филол. н., доцент
1 Ср: «Моей пастушки несравненной / Я помню весь наряд простой, / И образ милой, незабвенной / Повсюду странствует со мной». (Цит. по: Батюшков [Текст] В 2 т. Т.1. / ; сост., подг. текста, вступ. ст. и коммент. В. Кошелев. – М.: Худож. лит., 1989. – С. 179).
