Голоса войны

ГОЛОСА ВОЙНЫ

Урок, проведенный в рамках недели истории в 11 классе и посвященный 65-летию Победы в Великой Отечественной войне

учитель истории и обществознания

Цели:

1. Обобщить знания учащихся  о событиях  Великой Отечественной войны;

2. Рассмотреть влияние войны на формирование гражданского патриотического сознания советских людей через призму воспоминаний школьников тех лет;

3. Воспитание уважительного отношения и любви к истории своего народа. Воспитание патриотизма, духовно-нравственных качеств, нравственной самооценки личности.

Оборудование: фильм «От Москвы до Рейхстага», карта «Великая Отечественная война. 1941 – 1945 гг.»

Вводное слово учителя

Сегодня мы проводим классный час-«перекличку» с детьми войны, ко­торые жили в нашей стране примерно 65 – 70 лет тому назад. Мы воспользуемся их дневниковыми записями, письмами, сочинения­ми, воспоминаниями для того, чтобы представить себе поколение ваших сверстников того времени и сравнить его с нынешним поколением. Задумай­тесь, что отличает вас от подростков военных лет и что сближает вас, какой опыт взяли с собой в будущее дети военной поры.

Содержание урока

Одному из учеников предлагается прочитать выдержку из днев­ника школьника

Лени Федотова:

«Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отно­шениях, но я твердо уверен, что это видимость... Рассуждая о том, что, рассовав свои войска вблизи наших границ, Германия не станет дол­го ждать, я приобрел уверенность, что летом этого года у нас в стране будет неспокойно. Я думаю, что война начнется или во второй поло­вине июня или в начале июля, не позже, ибо Германия будет стремиться окончить войну до морозов... До зимы они нас не победят. Но... мы сможем потерять в первую половину войны много территории... Как бы ни было тяжело, но мы оставим немцам такие центры, как Жито­мир, Винница, Псков, Гомель... Минск мы, очевидно, сдадим. О судь­бах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска... я бо­юсь рассуждать. ...Не исключена возможность потери... этих городов, за исключением только Ленинграда. То, что Ленинграда немцам не видать, я уверен твердо...»

Учитель задает вопрос: «Какие мысли вызвали у вас эти рассуж­дения подростка?» Как правило, ребята говорят о предвидении событий, о зрелом аналитическом мышлении мальчика, о том, что он «рассуждает как настоящий политик». Ответы позволяют опре­делить некоторые черты, которые «разделяют» сверстников, живу­щих в разные исторические эпохи — раннее взросление, особое внимание к судьбе страны, нераздельность личного и государ­ственного. Причины различий на уроке не обсуждаются. Учитель предлагает подумать об этом самостоятельно и продолжает работу с источниками.

Из сочинения Лели Зайцевой (15 лет):

«Июнь. Ясное солнечное утро. Москва какая-то новая под весе­лыми лучами утреннего солнца. Вода Москвы-реки, заключенная в оборонную бронзу гранита, озорно блестит на солнце и как будто подмигивает: «Ну, как жизнь?» ...Я с подругой, счастливая и радост­ная, возвращалась из школы с аттестатом об окончании семилетки в руках. У меня были довольно-таки большие планы на летнее время. Я собиралась поехать в деревню, которая находилась в нескольких километрах от г. Клина, побывать в домике Чайковского в Клину, пу­тешествовать, как и в предыдущие годы, по окрестностям. Моя под­руга собиралась поехать на Украину к родным. Лето нам обеим пред­стояло интересное... Вот уже 22 июня. В этот день я рано вскочила с кровати и —скорее на улицу. Какая погода? Я собиралась поехать за город. На утренний поезд мы опоздали, а следующий идет только в 1 час 15 минут. И вот в 12 часов раздался голос диктора: «Граждане, вни­мание, сейчас по радио будет выступать...» Германия напала на нашу мирную страну и бомбила наши мирные города. Несколько дней ка­залось все это каким-то диким миражем. И огромные очереди в мага­зинах, сберкассах, и затемненная Москва... Но пришлось этому по­верить».

Учитель: На следующий день Леля была в школе. 6 июля ее отправили вожатой с младшими ребятами в эвакуацию. 28 августа она верну­лась в Москву и не узнала город — нарядная летняя веселая Моск­ва стала суровой, прифронтовой. И люди изменились.

Из сочинения Ады Дымовой (16 лет) «Наш двор»:

«Резко изменился облик нашего дома. Забегали по двору оживлен­ные хозяйки, неся под мышкой маскировочные шторы. Быстро опустели песочные газоны в садике, где маленькие дети так усердно стро­или песочные куличи. Не узнать стало наших жильцов: все они стали какими-то общительными, сразу нашлись темы для оживленных раз­говоров... Но особенно близко познакомились они друг с другом во время фашистских налетов на Москву, когда приходилось всю ночь проводить в убежище. К тем, кому нужно было идти на работу в утреннюю смену, относились сочувственно — уступали место, чтобы человек мог лечь. С началом войны совершенно преобразился наш двор: стали образовываться пожарные команды, санитарные дружи­ны, появились начальники...»

Учитель: Чтобы оконные стекла не вылетали от взрывной волны, их заклеивали крест-накрест полосками бумаги, чтобы гасить бомбы-зажигалки и бороться с пожарами, на чердаках, крышах, на лест­ничных клетках ставили ящики с песком, бочки с водой. В домах устанавливали ночные дежурства, и порой мальчишки и девчонки нарушали порядок:

Из сочинения Ады Дымовой (16 лет) «Наш двор» (продолжение):

«В нашем доме установлены дежурства ночью, по три часа. Дежу­рили по одному человеку. Но... мы решили, что будет гораздо лучше, если мы будем дежурить вместе и всю ночь. А под утро все дежурные собирались около Москва-реки, и мы смотрели, как всходило солн­це».

Из сочинения Аэлиты Киреевской (15 лет) «Первая бомбежка»: «Сначала стреляли зенитки. Осколки стучали о крышу, стекла дро­жали и как-то неприятно звенели. Вдруг кругом загудели гудки, и по радио объявили тревогу. Мы быстро оделись и вышли на улицу. Была светлая лунная ночь, мерцали звезды, кругом лежал снег. Но вот опять послышалась стрельба. И мы вбежали в убежище. Там было темно, холодно, сыро. Я придвинула свой стул ближе к выходу, так как тем­нота нагоняла на меня больше страху. Мне было видно, как пересе­кались полосы света от прожекторов и как разрывались высоко в небе снаряды. У меня зуб на зуб не попадал, не знаю от чего больше — от холода или от страха. При каждом ударе я крепко сжимала ручку сту­ла. .. Вдруг раздался резкий свист — это фугасную бомбу сбросили. Все инстинктивно бросились к выходу. Было такое впечатление, что эта фугаска упадет именно сюда, в наше убежище. Она разорвалась, прав­да, недалеко, но совсем в другой стороне. Послышался звон — это в нашем доме такая авария случилась, что все без окон остались. Выс­трелы стали раздаваться все реже и реже и, наконец, замолкли. По радио объявили отбой».

Учитель: А вот как староосколец Федор Болдырев (16 лет) описывает «первую бомбежку», как именуют ее пожилые люди и сейчас.

«Однажды, среди дня дружно захлопали наши зенитные орудия. Мы тут же выбежали из депо и увидели жуткую картину: к городу двигалась туча немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Кое – кто начал быстро считать, дошли до 70 штук, а дальше не до этого было. Самолеты начали разворачиваться и пикировать на город. Все бросились в депо. На центр города и прилегающие территории посыпался град бомб. Но главный удар был направлен на станцию, где стояло много воинских эшелонов. Даже в небольшое здание депо угодило 4 бомбы, а одна попала в поворотный круг, начисто уничтожив его. Станция была изуродована до неузнаваемости. Рельсы согнуты дугой, всюду разбросаны шпалы, воронка на воронке, горят с треском воинские эшелоны. Погибших – не сосчитаешь…

В городе ни в одном доме не осталось стекол и труб, двери сорваны взрывной волной. А на месте многих домов – воронки. От тех, кто был в доме, не осталось и следа. Хоронить было некого. Кое – где на ветвях уцелевших деревьев висели обрывки одежды погибших…» [Интервью с , Старый Оскол, 24 ноября 2004 г.]

Учитель: Можно ли привыкнуть к мысли о смерти, которая ходит рядом? К ощущению, что сегодня это не твой удел, но, не найдя тебя, она «схватила» кого-то другого?

Из сочинения шестиклассника Олега Громова:

«Я со школой уехал на трудовой фронт. Мы там очень много рабо­тали, помогали колхозам убирать урожай. Приехал я оттуда в октябре. В ночь с 5 на 6 марта в наш дом попала бомба. Мы были дома. Свет погас. Нас засыпало камнями и песком. Шкаф упал и загородил дверь. Все побитые, дрожа от страха, мы вылезли из-под камней. Нашли дырку в стене и переползли в другую комнату. Комната нависла вниз. Мы сидели там 3 часа, не зная, как спускаться с 4-го этажа. Парадная лестница свалилась и сложилась в гармошку. Но скоро приехала по­жарная команда. Один из пожарных каким-то образом влез и пробрал­ся к нам. Он прорубил дырку в соседнюю квартиру, и мы вышли через парадный ход. Мы пошли в метро. Просидели там до 5 часов утра, а утром пошли смотреть на свой дом. Смотрим, а он весь горит. Все наши вещи сгорели. Сейчас нам дали другую квартиру. Я учусь в 175-й шко­ле. Но нам прислали извещение, что дорогой мой брат убит на фрон­те, и я сказал маме, что буду учиться на «отлично» и «хорошо».

Учитель: Все рядом — взрыв, школа, похоронка. Это будни, быт, живая жизнь, в которой все неразрывно, и то, что связывает тебя с прошлым, — условие выживания, «перехода в будущее». Школь­ная жизнь — регулярная, занудная, по расписанию — оказывается такой необходимой. Воистину, нужно что-то потерять, чтобы как следует оценить.

1 сентября 1941 г. не все школы страны приступили к занятиям. Но даже там, где школы открылись, не везде проводились уроки — и учителя, и старшеклассники ушли на трудовой фронт. В нашем Староосколье в помещениях школ шла запись в народное ополчение, открывались госпитали. А в тех школах, где проводились занятия, после работы учителя шли на агитпункты и рассказывали о событиях на фронтах. В са­мые тяжелые московские дни, 15—16 октября, когда решался воп­рос об эвакуации Москвы и непродуманные действия властей привели к массовой панике, было объявлено, что «учащиеся рас­пускаются из школ на неопределенное время». Возобновились занятия в январе с учениками выпускных — седьмых и десятых — классов. В каждом московском районе создавались кон­сультационные пункты для ребят. Семиклассников и десятиклас­сников, записавшихся на занятия, делили на группы примерно по десять человек.

Учебные предметы распределили по трем циклам, каждый цикл изучали в отдельной школе, боясь допустить большое скопление учеников в одном месте. В первый цикл попали математика, зоология, черчение; во второй — рус­ский язык, литература, физика, география; в третий— химия, история, иностранный язык. Учителя составили задания. По ал­гебре в 10 классе заданий было 4, по литературе — 7, по физике — 6, столько же по истории. У семиклассников 8 заданий по физике, 7 по химии, 5 по истории. По каждой теме проводили консульта­ции, называли литературу для самостоятельной работы и прини­мали зачет. Каждый цикл был рассчитан на 2 месяца и 10 дней, затем — испытания, т. е. экзамены, и переход к занятиям следую­щего цикла.

Одним словом, современный экстернат, только условия совсем другие:

(Лена Панина, 17 лет). «Занимаюсь в школе. Один цикл закончила, перешла во второй... Работы очень много, но я решила кончить десятый класс. Занимать­ся трудно. Представь себе картину: сижу я с коптилкой, но это еще прекрасно, и вынуждена зубрить физику, по 20 параграфов к уроку. Сидишь, сидишь, возьмешь и пустишь огня больше — начинает бес­пощадно коптить, и к концу вечера делаешься абсолютно черной, но узнаешь об этом только наутро, когда летишь в школу. И вот так каж­дый день»

Учитель: Но почему же коптилка — «это еще прекрасно»? Ответ на этот вопрос мы находим в других документах:

(Игорь Опарин, ученик 7 класса). «Дома стояли темные, неотапливаемые. Люди в комнатах сидели в шубах, валенках, перчатках... Люди сидели в темноте, некоторые с маленькими коптилками. Но эти люди были счастливцами для того времени. Газ в дома не подавался... Жители пили холодную воду и ели хлеб, остальное, если и было, то не на чем было его разогреть»

(Оксана Собчук, ученица 7 класса). «Холодная была зима в этот год. Холодная, неприятная. Вначале наш дом еще отапливался, горел свет. Жизнь походила на нормаль­ную. С января отопление прекратилось, в комнате наступил нестер­пимый холод. Я каждый день ходила на занятия в группу, где тоже было холодно. В это время мою маму взяли в госпиталь, и мы остались жить в доме втроем: я, мой двухлетний братик и кот Барсик. Забыла золо­тых рыбок, оставшихся в живых. Мне одной надо было спасать все эти существа от голода и холода. Уходя на занятия, я укладывала моего брата в постель и опускала маскировочные занавески. Рыбок в аква­риуме накрывала толстым одеялом. Признаться откровенно, волно­валась я очень, не замерзла бы вся эта живность, пока меня нет. Всю эту ораву надо кормить. Обед был скромный. Мы ничего не варили: было не из чего и не на чем. Садились на диван один подле другого и получали по порции хлеба. Каждый день походил на другой, и так дожили мы до весны. И никто не замерз до смерти»

Учитель: Хлеб, крупу, макароны, сахар, масло, мясо и рыбу продавали по карточкам. 114 различных норм и видов снабжения существовало в Москве. 16 июля 1941 г. детям до 12 лет и иждивенцам были установлены такие нормы: хлеб — 400 г на день, остальные продук­ты рассчитывались на месяц: крупа и макароны—1200 г, сахар— 1200 г, мясо — 600 г, рыба — 500 г, жиры — 400 г. Расчерченный на прямоугольнички листок глянцевой бумаги, вверху— надпись: «при утере карточка не возобновляется». Хлеб по карточке нужно было покупать ежедневно. А коммерческие и рыночные - цены, особенно осенью и зимой 1941—1942 гг., кусались. На среднюю зарплату служащего — 90 рублей — в октябре 1941 г. можно было купить 10 килограммов картошки. Мороженая картошка стоила вдвое дешевле, и тоже шла в пищу.

(Игорь Опарин). «В подмосковных колхозах после уборки капусты оставались зеле­ные листья. Они лежали подо льдом и снегом толщиной 50 сантимет­ров. Они были мороженые, но люди брали их с удовольствием. Что­бы нарыть себе эти листья... люди вооружались справками, топорами, лопатами, мешками, ломами и отправлялись на поиски... по дороге, ведущей к полю, шла лавина народу, а с поля, счастливые и улыбаю­щиеся, покрякивая под своей тяжелой ношей, шли уже нарывшие на неделю пропитания люди... Через несколько десятков лет смешно будет это читать, но читать — это одно, а переживать — это другое...»

Учитель: Но московские подростки не попали в зону оккупации, тогда как старооскольским мальчишкам и девчонкам довелось пережить и такое. 2 июля 1942 года Старый Оскол был сдан немцам, по улицам патрулировали фашистские солдаты, гнали пленных… Вот как записал об этом  в своем дневнике, отрывки из которого были сохранены старооскольским краеведом В. Ивановым, и опубликованы в статье «Старый Оскол в дни оккупации».

«Хорошо помню колонну наших бойцов, взятых в плен. Ковыляя и поддерживая друг друга, пленные шли по шесть человек, окруженные с боков автоматчиками и собаками. Стояла сильная жара, многие просили пить. Мальчишки, забежав вперед, ставили воду в бутылках и банках. Кое – кто из пленных ухитрялся поднять с земли воду и утолить жажду. Конвоиры не разрешали ничего брать, а за малейшую попытку стреляли».

Учитель: За время оккупации фашисты изувечили, повесили или расстреляли 506 старооскольцев, среди которых 107 женщин и 56 детей.

Федор Болдырев вспоминает что, «хождение по улицам в темное время суток каралось одной мерой – расстрелом на месте, будь это взрослый или ребенок. По всему городу развешены объявления: «Граждане, запомните! После захода солнца и до восхода солнца появляться на улице нельзя – расстрел!»

Федор Болдырев

«Смеркается, немцы выходят патрулировать. Соседка моя Нина Никифоровна жарила вечером картошку и немного не хватило соли, пошла за солью в соседний дом. Мы подождали – подождали и решили выглянуть, а она возле калитки лежит, в горсти соль сжимает. Мальчишки вечером гоняли во дворе в футбол, мяч выскочил на улицу – пацан за ним – убили. Всю ночь по улицам парами ходили патрули. Это была  профилактическая мера на случай появления наших партизан». [Интервью с , Старый Оскол, 24 ноября 2004 г.]

Учитель: В итоге учитель возвращается к проблемному заданию, наме­ченному в вводном слове учителя, и выслушивает мнения учени­ков. В конце урока классу предлагается ответить на вопросы подростков из дневников и писем военных лет:

«Главнокомандующий Западным фронтом т. Жуков из безвестно­сти сразу вошел в историю. Но пресса очень умеренно его популяри­зирует, так же, как и остальных генералов. Почему?»

«Жена рассказывает: у них в цеху был митинг по поводу побед. Докладчик закончил возгласом: «Да здравствует Красная армия и ее вождь великий Сталин!» В ответ раздался только один жидкий, неуве­ренный хлопок (?!)» — почему автор ставит такие знаки препинания?

«На нас обрушилась военная промышленность всей Европы, ока­завшаяся в руках искуснейших организаторов. А где английская по­мощь?»

«...16 октября 1941 г. войдет позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в историю Москвы. И кто навязал нам эту дату, этот позор? Люди, которые первые трубили о героизме, не­сгибаемости, долге, чести...

Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому в этот день неслись на восток автомобили вчерашних «энтузиастов» (на словах), груженные никелированными кроватями, кожаными чемоданами, коврами, шкатулками, пузатыми бумажниками и жирным мясом хозяев всего этого барахла. А Красная Армия лила в этот день кровь за благополу­чие бросающих свои посты шкурников. Но почему правительство не опубликует их имена, не предаст их гласному суду?»

«Немцы разгромили Ясную Поляну и музей Чайковского под Кли­ном. Партитурами композитора топили печи. Неужели мы не могли заблаговременно вывезти этот музей?»

«Я живу на далекой окраине Москвы, за Савеловским вокзалом. Обычно выйдешь ночью — вся столица погружена в абсолютный мрак, и кругом ничем не нарушаемая тишина (за исключением тех часов, когда бомбежки). А с первых чисел декабря, если хорошо при­слушаться, то с севера доносился гул, ровный, без отдельных ударов, сплошной гул...»

Какие изменения на фронте произошли в «первых числах де­кабря»?

Согласны ли вы с мыслью, что «По сравнению со своими сверстниками из Москвы, старооскольцы вдосталь хлебнули всей горечи войны. Москвичи еще только начинают понимать по-настоящему, какое бедствие ожидало их и от какого несчастья они освободились. Потом поймут. Такие величественные события доходят по-настоящему до чувства и до сознания, когда время несколько отодвигает их в прошлое».

Леня Федотов: «Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отно­шениях, но я твердо уверен, что это видимость... Рассуждая о том, что, рассовав свои войска вблизи наших границ, Германия не станет дол­го ждать, я приобрел уверенность, что летом этого года у нас в стране будет неспокойно. Я думаю, что война начнется или во второй поло­вине июня или в начале июля, не позже, ибо Германия будет стремиться окончить войну до морозов... До зимы они нас не победят. Но... мы сможем потерять в первую половину войны много территории... Как бы ни было тяжело, но мы оставим немцам такие центры, как Жито­мир, Винница, Псков, Гомель... Минск мы, очевидно, сдадим. О судь­бах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска... я бо­юсь рассуждать. ...Не исключена возможность потери... этих городов, за исключением только Ленинграда. То, что Ленинграда немцам не видать, я уверен твердо...»

Учитель задает вопрос: «Какие мысли вызвали у вас эти рассуж­дения подростка?» Как правило, ребята говорят о предвидении событий, о зрелом аналитическом мышлении мальчика, о том, что он «рассуждает как настоящий политик». Ответы позволяют опре­делить некоторые черты, которые «разделяют» сверстников, живу­щих в разные исторические эпохи — раннее взросление, особое внимание к судьбе страны, нераздельность личного и государ­ственного. Причины различий на уроке не обсуждаются. Учитель предлагает подумать об этом самостоятельно и продолжает работу с источниками.

Из сочинения Лели Зайцевой (15 лет): «Июнь. Ясное солнечное утро. Москва какая-то новая под весе­лыми лучами утреннего солнца. Вода Москвы-реки, заключенная в оборонную бронзу гранита, озорно блестит на солнце и как будто подмигивает: «Ну, как жизнь?» ...Я с подругой, счастливая и радост­ная, возвращалась из школы с аттестатом об окончании семилетки в руках. У меня были довольно-таки большие планы на летнее время. Я собиралась поехать в деревню, которая находилась в нескольких километрах от г. Клина, побывать в домике Чайковского в Клину, пу­тешествовать, как и в предыдущие годы, по окрестностям. Моя под­руга собиралась поехать на Украину к родным. Лето нам обеим пред­стояло интересное... Вот уже 22 июня. В этот день я рано вскочила с кровати и —скорее на улицу. Какая погода? Я собиралась поехать за город. На утренний поезд мы опоздали, а следующий идет только в 1 час 15 минут. И вот в 12 часов раздался голос диктора: «Граждане, вни­мание, сейчас по радио будет выступать...» Германия напала на нашу мирную страну и бомбила наши мирные города. Несколько дней ка­залось все это каким-то диким миражем. И огромные очереди в мага­зинах, сберкассах, и затемненная Москва... Но пришлось этому по­верить».

Из сочинения Ады Дымовой (16 лет) «Наш двор»: «Резко изменился облик нашего дома. Забегали по двору оживлен­ные хозяйки, неся под мышкой маскировочные шторы. Быстро опустели песочные газоны в садике, где маленькие дети так усердно стро­или песочные куличи. Не узнать стало наших жильцов: все они стали какими-то общительными, сразу нашлись темы для оживленных раз­говоров... Но особенно близко познакомились они друг с другом во время фашистских налетов на Москву, когда приходилось всю ночь проводить в убежище. К тем, кому нужно было идти на работу в утреннюю смену, относились сочувственно — уступали место, чтобы человек мог лечь. С началом войны совершенно преобразился наш двор: стали образовываться пожарные команды, санитарные дружи­ны, появились начальники...»

Из сочинения Ады Дымовой (16 лет) «Наш двор» (продолжение): «В нашем доме установлены дежурства ночью, по три часа. Дежу­рили по одному человеку. Но... мы решили, что будет гораздо лучше, если мы будем дежурить вместе и всю ночь. А под утро все дежурные собирались около Москва-реки, и мы смотрели, как всходило солн­це».

Из сочинения Аэлиты Киреевской (15 лет) «Первая бомбежка»: «Сначала стреляли зенитки. Осколки стучали о крышу, стекла дро­жали и как-то неприятно звенели. Вдруг кругом загудели гудки, и по радио объявили тревогу. Мы быстро оделись и вышли на улицу. Была светлая лунная ночь, мерцали звезды, кругом лежал снег. Но вот опять послышалась стрельба. И мы вбежали в убежище. Там было темно, холодно, сыро. Я придвинула свой стул ближе к выходу, так как тем­нота нагоняла на меня больше страху. Мне было видно, как пересе­кались полосы света от прожекторов и как разрывались высоко в небе снаряды. У меня зуб на зуб не попадал, не знаю от чего больше — от холода или от страха. При каждом ударе я крепко сжимала ручку сту­ла. .. Вдруг раздался резкий свист — это фугасную бомбу сбросили. Все инстинктивно бросились к выходу. Было такое впечатление, что эта фугаска упадет именно сюда, в наше убежище. Она разорвалась, прав­да, недалеко, но совсем в другой стороне. Послышался звон — это в нашем доме такая авария случилась, что все без окон остались. Выс­трелы стали раздаваться все реже и реже и, наконец, замолкли. По радио объявили отбой».

Федор Болдырев (16 лет):  «Однажды, среди дня дружно захлопали наши зенитные орудия. Мы тут же выбежали из депо и увидели жуткую картину: к городу двигалась туча немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Кое – кто начал быстро считать, дошли до 70 штук, а дальше не до этого было. Самолеты начали разворачиваться и пикировать на город. Все бросились в депо. На центр города и прилегающие территории посыпался град бомб. Но главный удар был направлен на станцию, где стояло много воинских эшелонов. Даже в небольшое здание депо угодило 4 бомбы, а одна попала в поворотный круг, начисто уничтожив его. Станция была изуродована до неузнаваемости. Рельсы согнуты дугой, всюду разбросаны шпалы, воронка на воронке, горят с треском воинские эшелоны. Погибших – не сосчитаешь…

В городе ни в одном доме не осталось стекол и труб, двери сорваны взрывной волной. А на месте многих домов – воронки. От тех, кто был в доме, не осталось и следа. Хоронить было некого. Кое – где на ветвях уцелевших деревьев висели обрывки одежды погибших…»

Из сочинения шестиклассника Олега Громова: «Я со школой уехал на трудовой фронт. Мы там очень много рабо­тали, помогали колхозам убирать урожай. Приехал я оттуда в октябре. В ночь с 5 на 6 марта в наш дом попала бомба. Мы были дома. Свет погас. Нас засыпало камнями и песком. Шкаф упал и загородил дверь. Все побитые, дрожа от страха, мы вылезли из-под камней. Нашли дырку в стене и переползли в другую комнату. Комната нависла вниз. Мы сидели там 3 часа, не зная, как спускаться с 4-го этажа. Парадная лестница свалилась и сложилась в гармошку. Но скоро приехала по­жарная команда. Один из пожарных каким-то образом влез и пробрал­ся к нам. Он прорубил дырку в соседнюю квартиру, и мы вышли через парадный ход. Мы пошли в метро. Просидели там до 5 часов утра, а утром пошли смотреть на свой дом. Смотрим, а он весь горит. Все наши вещи сгорели. Сейчас нам дали другую квартиру. Я учусь в 175-й шко­ле. Но нам прислали извещение, что дорогой мой брат убит на фрон­те, и я сказал маме, что буду учиться на «отлично» и «хорошо».

(Лена Панина, 17 лет). «Занимаюсь в школе. Один цикл закончила, перешла во второй... Работы очень много, но я решила кончить десятый класс. Занимать­ся трудно. Представь себе картину: сижу я с коптилкой, но это еще прекрасно, и вынуждена зубрить физику, по 20 параграфов к уроку. Сидишь, сидишь, возьмешь и пустишь огня больше — начинает бес­пощадно коптить, и к концу вечера делаешься абсолютно черной, но узнаешь об этом только наутро, когда летишь в школу. И вот так каж­дый день»

(Игорь Опарин, ученик 7 класса). «Дома стояли темные, неотапливаемые. Люди в комнатах сидели в шубах, валенках, перчатках... Люди сидели в темноте, некоторые с маленькими коптилками. Но эти люди были счастливцами для того времени. Газ в дома не подавался... Жители пили холодную воду и ели хлеб, остальное, если и было, то не на чем было его разогреть»

(Оксана Собчук, ученица 7 класса). «Холодная была зима в этот год. Холодная, неприятная. Вначале наш дом еще отапливался, горел свет. Жизнь походила на нормаль­ную. С января отопление прекратилось, в комнате наступил нестер­пимый холод. Я каждый день ходила на занятия в группу, где тоже было холодно. В это время мою маму взяли в госпиталь, и мы остались жить в доме втроем: я, мой двухлетний братик и кот Барсик. Забыла золо­тых рыбок, оставшихся в живых. Мне одной надо было спасать все эти существа от голода и холода. Уходя на занятия, я укладывала моего брата в постель и опускала маскировочные занавески. Рыбок в аква­риуме накрывала толстым одеялом. Признаться откровенно, волно­валась я очень, не замерзла бы вся эта живность, пока меня нет. Всю эту ораву надо кормить. Обед был скромный. Мы ничего не варили: было не из чего и не на чем. Садились на диван один подле другого и получали по порции хлеба. Каждый день походил на другой, и так дожили мы до весны. И никто не замерз до смерти»

(Игорь Опарин). «В подмосковных колхозах после уборки капусты оставались зеле­ные листья. Они лежали подо льдом и снегом толщиной 50 сантимет­ров. Они были мороженые, но люди брали их с удовольствием. Что­бы нарыть себе эти листья... люди вооружались справками, топорами, лопатами, мешками, ломами и отправлялись на поиски... по дороге, ведущей к полю, шла лавина народу, а с поля, счастливые и улыбаю­щиеся, покрякивая под своей тяжелой ношей, шли уже нарывшие на неделю пропитания люди... Через несколько десятков лет смешно будет это читать, но читать — это одно, а переживать — это другое...»

«Хорошо помню колонну наших бойцов, взятых в плен. Ковыляя и поддерживая друг друга, пленные шли по шесть человек, окруженные с боков автоматчиками и собаками. Стояла сильная жара, многие просили пить. Мальчишки, забежав вперед, ставили воду в бутылках и банках. Кое – кто из пленных ухитрялся поднять с земли воду и утолить жажду. Конвоиры не разрешали ничего брать, а за малейшую попытку стреляли».

Федор Болдырев «Смеркается, немцы выходят патрулировать. Соседка моя Нина Никифоровна жарила вечером картошку и немного не хватило соли, пошла за солью в соседний дом. Мы подождали – подождали и решили выглянуть, а она возле калитки лежит, в горсти соль сжимает. Мальчишки вечером гоняли во дворе в футбол, мяч выскочил на улицу – пацан за ним – убили. Всю ночь по улицам парами ходили патрули. Это была  профилактическая мера на случай появления наших партизан».