Владимир Иосифович
Березовский
Журналист
Любовь…на войне как на войне
(литературный триптих)
ЧУДЕСА СЛУЧАЮТСЯ…
В июне 41-го капитан ВВС РККА, , пешим ходом добирался до очередного места службы. Вереница людей, в которой он оказался, обозначила тропку посреди болота. Женщины и дети, старики и подростки, такие же военнослужащие, как и он, спешащие прибыть в места дислокации своих частей (кто после ранения, кто, призвавшись из ближайшего комиссариата, а кто и выйдя из окружения), шли по воде, изредка присаживались на сухие кочки, дабы обтереть пот, выпить глоток воды, съесть кусок хлеба. И вот невдалеке от капитана, не найдя для привала сухой земли, женщина с двумя маленькими детьми прислонилась к дереву. Пригласив их на своё место, лётчик рассадил на пеньке детей, угостил кусочком сахара и двинулся дальше. Не пройдя и пяти шагов, подлетел вверх, а там уж плюхнулся лицом в болотную жижу, захлёбываясь, вскочил на ноги…Фашистская мина ровно легла в центр пенька, разбросав вокруг его окровавленные щепки… Помощь женщине и её детям уже была не нужна. И тут он вспомнил своих – жену, троих детей, сестру… Всех Березовских из маленькой деревеньки Слободка Глусского района Бобруйской области… Вначале войны ему пришло уведомление о том, что вся семья осталась на оккупированной Белорусской земле. И тут, на болоте, ему стало очень страшно…
Через несколько недель страх сменился скорбью и невыносимой болью. С очередной «шпалой» в петлицу получил невнятный ответ из штаба армии, куда посылал запрос о судьбе родных. «Ваша деревня была уничтожена со всеми её жителями фашистскими захватчиками, о судьбе вашей семьи ничего не известно…». Сегодня мы знаем, как уничтожали Белорусские селенья. Но тогда у майора была надежда, маленькая, но была. С нею он и начал воевать на новом месте службы, в Новоселицах близ Новгорода, где дислоцировалась его 13-я бомбардировочная авиационная дивизия.
Боевая работа понемногу сглаживала воспоминания, давала время забыться.
Как-то зашёл майор в сарайчик, где размещалась парикмахерская, сел на стул и:
– Под ноль!
В ответ молоденькая девушка Аня лишь округлила глаза, что там стричь-то, лысый и без того!
– Под бритву!
– Как пожелаете.
Уже через несколько минут без всякой беседы назвала сумму по прейскуранту. Майор заплатил. Вспоминая потом военные годы, Анна рассказывала, что не все офицеры оплачивали услуги парикмахера деньгами, дарили кто шоколад, кто парашютный шёлк. Всё это конечно было дороже, чем цена услуги в денежном эквиваленте. А этот майор выложил именно их. Потом узнала, что отсылать денежное довольствие ему было некому...
Брился майор с завидным постоянством. И лицо, и голову. Полная стрижка, как понимаете, людям нужна не так часто как уборка под ноль-бритву. Вот и стала майорская голова как бы родной. А там и майор в довесок к денежке стал дарить шоколад, американский провиант, а то и виноград. Представляете зимой – дыню и виноград в подарок?! Аннушке в то время не исполнилось и двадцати.
Жили – майор в доме для офицеров, общежитием его трудно было назвать, настоящий кирпичный дом, комната на одного. А Аннушка, в общежитии для вольнообязанных. И никакого военно-полевого романа, как в кино. Одно бритьё и только. Да улыбки, при встрече и танцы вечерами, свободными от войны.
Быть может, следовали они конспирации, но ситуация вопросов ни у кого не вызывала. Ни год, ни два. До 1944 года. Когда 13-я дивизия перешла в Войско Польское. Вместе со всеми кадровыми военными в неё вступила и Аннушка, и майор. Перед этим салютовала Москва освобождению Белоруссии… Тогда Иосифу уже прямым текстом сообщили, что семьи у него уже нет, сведения от партизан точны, и проверке не подлежат.
Ещё три года служили Иосиф и Аннушка в Войске Польском. Да так, что майор получил Серебряный Крест Заслуги перед Польской республикой, а Аннушка Бронзовый. Да ещё медалей на цветных лентах заслужили...
Наступил 1947 год. Советских специалистов вернули на Родину. Но до сих пор Анна Петровна вспоминает, как случалось выезжать на аэродромы и попадать под обстрелы (а другие, менее везучие подрывались на заложенных фугасах). И это в мирное время. В Польше шла гражданская (партизанская) война. И «советские» были желанной мишенью, как поляки, так и русские.
Однажды в Сибири мне довелось встретиться со снайпером Великой Отечественной войны и записать его рассказ, как не смог выстрелить в молодого немецкого офицерика, с пушком под носом. Но перед этим ему, бывалому старшине, орденоносцу со счётом в десятки фрицев, отцу огромного семейства, случилось влюбиться. После этого рассказа ветераны меня просто терпеть не могли. Как такое – любовь на войне! Не может быть.
Оказывается, случается. Вернувшись в СССР, Иосиф, уже подполковник, не мог не побывать на малой Родине. Аннушка осталась у себя в Чечулино. И теперь самое удивительное, что может произойти, да ещё в войну. Вся семья Березовских оказалась жива – здорова. Выжили в партизанском отряде, который не входил ни в одну сводку с фронта без линии флангов. Выжили и не только. Жена была уже не его супругой.
Через год Аннушка стала второй… половинкой подполковника. И там друг за другом появилось на свет детей ровно столько же, сколько было у Иосифа до войны. Две дочки и сын… Как, может, вы уже догадались, сыном был я.
ВЕРНУВШИМСЯ ИЗ АТАКИ
Об этом случае рассказал мне ветеран пехотинец (было такое занятие у нас школьников 60-70-х посещать ветеранов Великой Отечественной, помогать им в хозяйстве и просто слушать одиноких пожилых людей). Рассказ начался с долгого, как мне тогда показалось, молчания. А потом вдруг: «В атаку два раза не ходили. Если выжил в первую, то во второй обязательно убьют или ранят. Как ходили в атаку? Так вот и ходили, зажмуришь глаза, чтобы не видеть летящие в разные стороны…». Затем была правда о войне, как в фильме Александра Невзорова «Чистилище», уже про современную, нашу войну, но с теми же кровавыми подробностями, – оторванными руками и другими частями тел, что совсем недавно принадлежали соседу по окопу. Думал ли тогда ветеран, что напугает школьника, то есть меня? Думал-не думал, но помнил точно, – такая правда гораздо сильнее «патриотической лекции» с цифрами потерь и побед.
И вот после этого:
– В госпиталь попал после второй атаки. Перебило осколком руку, а потом, уже в лежащего на земле, впились несколько пуль MG-37 (был такой у немцев пулемёт с очень высокой скорострельностью). Думали, не выживу, и пули доставать не стали. Так и пролежал неделю забинтованный, с шиной на руке. А потом вдруг решили, что можно меня и в глубокий тыл отправить, коль живучий такой. Пролежал почти полгода. Руку ампутировали. Пули вытащить и не пытались. Да я и не грустил сильно. Сколько было иных… Так называемых «самоваров». Без рук и ног. Вот и рядом со мной лежал такой. Очень яркий, лицо чистое ни осколок его не царапнул, ни что другое не посмело. Такой красавец. Кормила его одна и та же сестричка. Её смена не её – приходит утром в обед, вечером. И всё так смотрит ему в глаза... Я бы не выдержал на его месте, от такой жалости. Но, как потом оказалось, вовсе была это не жалость. Всех «самоваров» увозили в специальный госпиталь, интернат, можно о нём так сказать. А эта пара поженилась. И остался мой сосед с сестричкой в городе Баку на всю оставшуюся жизнь. Как жили, не знаю, но для меня эта история посильнее атаки будет.
После мне самому уподобилось попасть в военный госпиталь, но не в Баку, а во Львове. И лежать в бинтах в палате с покалеченными афганцами. «Самоваров» собирали вместе в отдельных палатах и привозили как «груз 200» только ночью. Это я видел сам, когда уже мог вставать с койки, бродить по госпитальным коридорам и видеть в окна ночной западный город. «Уралы» с закрытыми наглухо тентами на самых малых оборотах ползли почти каждую ночь по узким улочкам к воротам окружного госпиталя. Проехав эти железные врата, одни шли к хранилищу тел, другие к приёмному отделению. И что-то меня тянуло именно туда? Увидеть лица? Понадеяться на сестричку? Придумать счастливую историю хотя бы об одном вернувшемсяиз атаки?
Ожидание любви
А эту историю поведал мне человек, двадцать лет искавший следы своего отца, погибшего под Новгородом в первый год войны. В свою очередь, он принял её, опрашивая очевидцев отступления наших войск из Новгорода…
О психиатрической клинике предвоенных времён, находившейся на территории нынешней областной больницы, знают многие новгородцы. Именно здесь, где спустя десятилетия пересёк Волхов Колмовский мост, переправлялись наши отступающие войска. А чуть позже на берегу фашисты вырыли глубокий ров, чтобы бросить в него пациентов этой самой «психбольницы», ещё живых, даже не стреляных. Их просто сталкивали в могилу, сбивая с ног прикладами «маузеров»(карабин системы Маузера – основное стрелковое оружие Вермахта), а потом забрасывали гранатами, чтобы бульдозеру было легче справляться с неподатливой новгородской землёй. Ночью, разгребая суглинок вперемежку с телами, на свет Луны выполз парень. Не встретив других препятствий, встал на колени и заплакал… но, услышав русскую речь (ночью по воде звуки слышны за два, а то и более километров) покатился с берега к Волхову. В ивняке мальчишки сторожили раннюю рыбу.
Больничная пижама, словно домовина, деревянная от налипшей глины и скреплённая кровью по швам, только и узнавалась по фланелевому воротничку с огромными ромашками. По нему мальчишки его и признали, да и всем, кто жил рядом с больницей, парень этот был знаком. Воротничок из цветастой материи сшила ему медсестра-хозяйка, женщина одинокая, принявшая деревенского парня, потерявшего на пожаре мать, а затем и разум, за сына. А он её… Только не знаю, за кого может принять добрую женщину сошедший с ума от горя человек. Но гуляли по берегу они за руку. Немногим разрешалось уходить с территории больницы, а если точнее, никому кроме их двоих. Может, считали врачи эти прогулки за лечение? Но пришла война, и лечение кончилось. Парень дней десять сидел на берегу после чудесного спасения, глядя на другой берег. Немцы его не трогали, да и русские не спешили вести в дом дурачка, так и не дождавшегося её…
